Идя по улице современного города, каждый из нас видит сотни людей, которые мелькают вокруг в бешеном ритме. Точно так же заполняются трибуны во время спортивных состязаний или залы на концертах популярных певцов, когда в одном месте разом собираются тысячи человек. Все мы часть этого сложного мира и привыкли воспринимать его как данность. Но сколько людей нужно, чтобы создать и поддерживать то, от чего так спешат избавиться некоторые современные кабинетные историки и полевые археологи. Я имею в виду концепцию цивилизации. Египетскую, шумерскую или мезоамериканскую, абсолютно любую. Чтобы нащупать этот демографический минимум, стоит взглянуть на Кикладский архипелаг в Эгейском море.
Люди пришли на необитаемые острова архипелага из Анатолии за бритвенно-острым вулканическим стеклом, за обсидианом для изготовления орудий труда и оружия. Обсидиан был нефтью и золотом неолита сразу. В конце среднего - начале позднего неолита (ок. 5000–4500 гг. до н.э.) анатолийцы обосновались на перешейке между островами Парос и Антипарос, который дошёл до наших дней как островок Салиагос. Они построили каменную стену с бастионом, чтобы защитить старейшее известное земледельческое поселение на Кикладах от неизвестных нам недругов. Будучи земледельцами, они занимались добычей и обработкой обсидиана.
1/2
Во второй половине III тыс. до нашей эры, после долгого периода роста, последующего процветания поселений, развития металлургии и морской торговли, кикладская культура столкнулась с глубоким кризисом. Островные центры, включая укрепленное поселение Кастри на Сиросе, пустеют, и к концу раннего бронзового века жизнь на архипелаге словно замирает, оставляя археологам лишь редкие следы присутствия немногих общин. В начале II тыс. до нашей эры, уже в среднекикладский период, начинается медленное возрождение. Исследователи фиксируют 12 очагов жизни, однако большинство из них изучены слабо. Лишь некоторые центры, такие как Филакопи на Мелосе, развивались непрерывно, тогда как другие основывались на новых местах. Общие масштабы этого запустения очевидны: из 51 обнаруженного поселения раннего бронзового века до среднего периода дожили всего 18.
Такое резкое сокращение числа памятников указывает на глубокий демографический кризис. По оценкам некоторых исследователей, население архипелага в этот переходный период упало примерно с 35 тысяч до 20 тысяч человек. Это внезапное угасание островной жизни выглядит особенно примечательно на фоне остальной Эгеиды, где во многих внутренних материковых и прибрежных областях, напротив, фиксируется демографический рост.
В конце III тыс. до нашей эры всё Восточное Средиземноморье страдало от глобальной засухи, добившей, в частности, Древнее царство в Египте. На Кикладах этот климатический удар наложился на демографическое давление, прогрессирующее обезлесивание островов и истощение легкодоступных поверхностных руд меди, серебра и золота. В условиях голода и нехватки ресурсов резко обострилась внутренняя конкуренция. Хрупкая островная система жизнеобеспечения опиралась на целый флот из так называемых длинных лодок, связывающих островитян с Критом, континентом и Западной Анатолией.
1/2
Для всего одной длинной лодки требовался строительный лес и 25-50 молодых, сильных гребцов, содержание которых в условиях неурожаев стало неподъемным бременем.
Историк Киприан Бродбанк считает, что для поддержания флота из нескольких таких лодок общине требовалось как минимум 150-200 взрослых мужчин.
Вероятно, чтобы выжить, кикладцы пытались отнять у своих сотоварищей по беде последнее. Люди из поселения вроде Кастри на Сиросе, Панормосе на Наксосе и на горе Кинтос на Делосе были вынуждены строить оборонительные стены с башнями (не все согласны с назначением этого сооружения), уходить в труднодоступные убежища, а затем и вовсе покинуть остров (так или иначе).
Ученые связывают эти проблемы со спецификой островной логистики. Традиционно считалось, что кикладцы стали беззащитными жертвами пиратства, однако устройство их быстроходных длинных лодок говорит о том, что островитяне сами активно участвовали в морском разбое и контроле торговых путей. Появление крепостей вроде Кастри указывает на рост глобальной конкуренции и изменение характера войны в Эгеиде. Столкновения за ресурсы и внутренние раздоры на ограниченных территориях островов усугубили кризис, эти процессы отдаленно напоминают хаос в Древнем Египте во время Первого переходного периода. В это время стены начинают строить не только на материке, но и в самых труднодоступных высокогорных убежищах архипелага.
Изменилась и экономическая модель. В период расцвета островитяне успешно добывали и распределяли обсидиан, мрамор, медь, свинец и золото, чтобы (предположительно) получить продовольствие. В среднем бронзовом веке легкодоступные поверхностные руды истощились, что даже вынудило кикладцев искать внешние источники.
Здесь я должен честно показать наш реальный уровень знаний экономики кикладцев. Мы не знаем, каким образом 35 тысяч островитян обеспечивали себя едой. Даже с учётом мягкого климата и плодородных вулканических почв, террасного земледелия, разведения коз и масштабного морского промысла, Кикладские острова (даже с учётом их тогдашней большей площади) не кажутся способными прокормить столько людей. Мы точно видим следы колоссальной внешней торговли: тонны милосского обсидиана, медь Китноса и наждак Наксоса находят от Балкан до Анатолии. На кикладском Даскалио лежат тысячи тонн привозного мрамора для удивительного культового центра. Но мы не видим абсолютно ничего долговечного, что приходило бы на Киклады взамен. Одновременно все наши расчёты потенциальных поставок зерна или сушёного мяса и рыбы разбиваются об максимальную оценочную грузоподъёмность кикладских длинных лодок. Мы не видим чего-то важного, чтобы этот пазл торговли в один конец сложился в цельную картину.
В среднем бронзовом веке мир мелких островных общин столкнулся с возвышением минойского Крита, где укоренилась первая дворцово-храмовая цивилизация. Критяне стали использовать парус и эффективные длинные вёсла на новых более мореходных и вместительных кораблях. Это вывело большой остров и его огромное для региона население из изоляции.
Острова Кикладского архипелага изначально были скудны плодородными землями для быстрого роста населения. И даже эти посевы и пастбища были разделены морем, которое мешало объединить усилия для противостояния соседям с Крита и континента. Островные элиты были вынуждены приспосабливаться к новому миру. На юге, особенно в Акротири на Тере, местные общины заимствуют у критян администрацию, отчасти искусство и моду. Возможно, предоставляют минойцам свои гавани. В то же время северяне перенимают континентальные элладские элементы культуры. Теперь кикладцы выступают уже как потребители иноземных товаров и идей. Примерно после 1600 года до н. э. в позднем бронзовом веке на островах фиксируются признаки возрождения. Археологические исследования показывают, что в этот период на Кикладах существовало уже 32 поселения (ранее в среднем бронзовом веке - лишь 18). Из них 11 были преемниками прежних, а 21 появилось заново. Население архипелага снова выросло до примерно 30 тысяч человек, что, вероятно, являлось максимумом для Киклад.
Большинство этих населённых пунктов остаются неизученными. Раскопаны лишь Филакопи на Мелосе, Айя-Ирини на Кеосе и Акротири на Тере. Каждое из этих мест представляет собой сложную задачу для историков. Исследователи спорят, что можно считать самобытной кикладской культурой, а что заимствованным с Крита и ахейской Греции. Маловероятно, что это была массовая физическая колонизация, как и прямое подчинение военной силе. Скорее речь идет о сложном сочетании дипломатии, торговли и силы.
Значит ли ранняя история Киклад, что для создания цивилизации не нужны густонаселённые обширные речные долины? Значит ли это, что нескольких десятков тысяч человек, рассеянных по клочкам суши, оказавшихся в нужное время в нужном месте, хватит, чтобы запустить культурный и технологический "двигатель" древней Эгеиды? Можем ли мы вообще говорить о Кикладской цивилизации? Всё это сложные вопросы, на которые историки разных поколений и научных школ отвечают по-разному. Что лишний раз подчёркивает сложность вопроса, ограниченность наших знаний и крайне малое число компетентных исследователей.
1/4
Опираясь на стабильный спрос на обсидиан, островитяне подчинили себе море, дотянулись на своих крошечных лодочках до отдалённых соседей и создали фундамент для блестящих эпох минойского Крита и ахейской Эллады.
Их было пугающе мало, а их мир был построен на пределе экологических и логистических возможностей региона. Жизнь без права на ошибку и запаса внутренних сил для преодоления результатов природных или социальных потрясений.
Всего 30 тысяч человек! Это много для раннего бронзового века, достаточно чтобы попытаться возродиться в среднем и катастрофически мало на фоне Кносса или Микен позднего бронзового века. Возможно, что цивилизацию и можно построить числом людей, вмещающихся в один современный стадион, но чтобы удержаться под напором песков Времени, явно недостаточно.
1/3
Где-то на Кикладских островах между 2800 и 2200 годами до н. э. Иллюстрация автора.
ИСТОЧНИКИ:
1. Broodbank, Cyprian. The Longboat and Society in the Cyclades in the Keros–Syros Culture. American Journal of Archaeology 93(3), 1989. DOI: 10.2307/505584.
2. Broodbank, Cyprian. An Island Archaeology of the Early Cyclades. Cambridge University Press, 2002.
3. Renfrew, Colin et al. “Keros: Dhaskalio and Kavos, Early Cycladic Stronghold and Ritual Centre: Preliminary Report of 2006 and 2007 Seasons.” 2007.
4. Theodoropoulou, Tatiana. “Fishing (in) Aegean seascapes: early Aegean fishermen and their world.” In: Vavouranakis, Giorgos (ed.), The Seascape in Aegean Prehistory. Aarhus University Press, 2011.
5. Cline, Eric H. (ed.). The Oxford Handbook of the Bronze Age Aegean. Oxford University Press, 2012 (orig. 2010).
6. Renfrew, Colin et al. The Sanctuary on Keros and the Origins of Aegean Ritual Practice: Kavos and the Special Deposits. Cambridge University Press, 2015.
7. Angelopoulou, Anastasia. “Early Cycladic Fortified Settlements: Aspects of Cultural Continuity and Change in the Cyclades during the Third Millennium BC.” Archaeological Reports 63 (2017).
8. Marthari, Marisa; Renfrew, Colin; Boyd, Michael J. (eds.). Early Cycladic Sculpture in Context. Oxbow Books, 2017.
9. British School at Athens. “Evidence for advanced architectural planning at the early prehistoric site of Dhaskalio in the Aegean.” 2019.
10. Alušík, Tomáš. “Fortifications and Defensive Architecture.” In: Brill’s Companion to Warfare in the Bronze Age Aegean. Brill, 2023. DOI: 10.1163/9789004684065_003.
11. Ünar, Şükrü. “The Middle and Late Bronze Ages in Greece: Social Collapse or Transformation?” Pamukkale University Journal of Social Sciences Institute 72 (2026).
12. Museum of Cycladic Art. “Settlements of the Cyclades in the 3rd millennium BC.”
Период между IV и III тысячелетиями до нашей эры в Древней Месопотамии считается началом блестящей эпохи Шумера. Археологическую культуру этого времени относят к самому началу раннего бронзового века и называют Уру́кским периодом или Уру́ком. Самым крупным и важным местом в Южном Междуречье того времени был шумерский протогородской центр Уну́г, который аккадцы называли Уру́ком. Постоянное глубокое взаимодействие южан, говорящих на шумерском языке, и северян-семитов, говоривших на аккадском языке, формировало единый шумеро-аккадский мир.
Это было время первого расцвета цивилизации в области Плодородного полумесяца на территории современных Ирака и Сирии. Тогда самые ранние городские центры, такие как Уру́к на юге, Телль-Брак и Хамука́р на севере, превратились в первые мегаполисы мира. В этот период хозяйство сильно усложняется. Появилась нужда не только производить продукты, но и централизованно хранить и распределять их.
Структура управления сельским хозяйством и нарождающимся ремеслом замыкается на храме и получает персонифицированную вершину в лице правителя — так называемого Царя-Жреца. Этот явно влиятельный человек ещё не может оставить свой личный след в истории посредством несовершенных записей, предметов быта или культа, но уже пропагандирует саму концепцию особой компетенции мудрого вождя, заботливого пастыря и могучего победоносного воина.
Мы не понимаем всех подробностей получения и применения этими людьми права управлять тысячами соплеменников, как и обстоятельств получения ими своего поста на вершине общества. В мифах есть следы того, что первые горожане избирали так называемого «Царя» лишь на некоторое время.
Недолговечные, но доступные шумерам глина и тростник не смогли сохранить до наших дней крупные формы произведений искусства. Поэтому мы вынуждены изучать историю раннего Шуме́ра на основе мелких прочных артефактов, таких как каменные штампы и цилиндрические печати. Изображение на печати не только удостоверяло личность, статус и полномочия, но и демонстрировало, кем ощущал себя её владелец.
На одной печати из Урука явно изображён Царь-Жрец с копьём в вытянутой руке, что, предположительно, является символом его власти. На другой подобной печати — воины, которые держат оружие и угрожают связанным обнажённым мужчинам перед лицом вождя́. Вся сцена на втором оттиске подчёркивает беспомощность связанных людей, расчеловечивает и лишает этих несчастных идентичности. Первый артефакт демонстрирует триумф торжествующих победителей над пленниками. Не исключено, что мы видим расправу над врагами.
Обе печати могли принадлежать верховным жрецам, их приближённым или чиновникам, которые централизованно руководили трудом свободных общинников и рабов. Эти артефакты показывают насилие как важный атрибут зарождающегося государства, а правителя — как лидера, управляющего этим насилием. То есть наши Цари-Жрецы не только управляли потоками зерна, мяса и металлов, но и вели своих людей в бой.
Так, на примерно единовременной печати из города Сузы в Эламе (на территории современного юго-западного Ирана) изображена фигура правителя, который расстреливает обнажённых врагов из лука. В этой же сцене присутствует изображение храма. Кроме прямого понимания сцены как сражения с храмом или около храма, возможна интерпретация божественного присутствия и покровительства. Вместе с изображениями участия в религиозных церемониях это дополняет образ нашего Царя до Царя-Жреца с гражданской и религиозной властью. При этом непонятно: Жрец порождает Царя-воина или наоборот. Нет записей — нет ясности!
Сведения о первых исторических правителях Шумера опираются прежде всего на «Царский список» из Ниппура. В нём основателем Первой династии города Унуг, известного нам как Урук, назван Мескианггашер, Mèš-ki-áĝ-ga-še-er. Его происхождение связывают с богом солнца Уту. О нём рассказывают почти как о существе вне обычного мира: он «вошёл в море и поднялся в горы». За этими образами вряд ли стоит конкретная личность. Скорее, это отзвук памяти о строительстве храмового комплекса под названием Эана.
Дальше в повествовании появляются фигуры с функциями «культурных героев», которые выводят народ из «варварства» в мир городов. Их образы стоят на границе истории и мифа. Энмеркару (En-merkar) приписывают строительство поселения Унуг вокруг комплекса Эаны. В сюжетах «Энмеркар и Энсукушсирана» и «Энмеркар и владыка Аратты» он не только воюет, но и созидает. Именно с ним связывают появление письма на глиняных табличках. В этих историях уже звучит важная для всей месопотамской традиции мысль о городе как главном достижении человека. Интересно, что именно Энмеркару приписывают перенос центра почитания тогда ещё иноземной богини Инанны (Иштар) из далёкой загадочной страны Аратты в Урук.
Следом за ним правит Лугальбанда (Lugal-banda). Его образ раскрывается через поэтические тексты, такие как «Лугальбанда в горной пещере» и «Лугальбанда и птица Анзуд». Со временем этот персонаж меняется. В более поздней традиции он уже не просто герой прошлого, а обожествлённая фигура.
Завершает этот ряд Бильгамес (bil-ga-mes) — так звучало его имя в ранней шумерской форме, известной позже как Гильгамеш. В шумерских песнях «Бильгамес и Хувава», «Бильгамес и Небесный Бык», «Бильгамес и Агга» перед нами не трагический искатель бессмертия, знакомый по аккадскому эпосу. Это прежде всего воин и защитник города. Его цель — не победить смерть, а сохранить «вечное имя» через подвиги.
Бильгамес сражается с могущественным царём из северного Аккадского города-государства под названием Киш. Власть царей Киша была так велика, что титул «Царя Киша» столетиями был неким аналогом императора всей Месопотамии. Победа народного ополчения урукцев под предводительством Бильгамеса несомненно была важным событием, но не слишком подробно описанным.
Вообще все три царских персонажа урукских мифов дошли до нас в противоречивой и так и не сложившейся форме. А материальных следов того периода у нас чрезвычайно мало.
В отличие от смутных доисторических Царей-Жрецов, содержание власти исторических царей понятно. Первоначально мы видим их как предводителей городского и храмового ополчения. Эти «большие люди» (шумерские луга́ли) избирались общим народным собранием или собранием всех взрослых мужчин-воинов на время ведения войны. Гражданская и религиозная власть при этом была в руках верховного жреца с титулом эн или энси (вероятно, также избираемого).
Стремительный и постоянный рост населения Месопотамии приводил ко всё новым и новым спорам городов-государств за земли и торговые пути. Война стала обыденностью, непрекращающимся кровавым фоном жизни шумеров. Выживали лишь лучшие из военных вождей, и менять их на выборах было смертельно опасно под угрозой военной катастрофы. Примерно после 2900 года до н. э. уже пожизненные наследственные лугали создают царские династии во всех крупнейших городах. Военная сила дала огромное преимущество царям над обычными людьми от раннединастического периода до первых владык Ассирии раннего железного века.
Более того: лугали пытаются подчинить себе религию и прямо именуют себя отпрысками божеств или богами! Цари вновь становятся Царями - Жрецами. Всемогущими?
Реальная экономика Древней Месопотамии бронзового века не была монолитным «восточным деспотизмом», каким её до сих пор иногда изображают. Современные исследования показывают куда более сложную и устойчивую картину: параллельно существовали два почти независимых мира.
Во-первых, множественные хозяйства дворцов и храмов. Они не были жёстко привязаны ни к текущей династии, ни к столице, ни даже к языку правящей элиты. Храм Мардука в Вавилоне или храм Энлиля в Ниппуре могли веками сохранять свои земли и доходы, даже когда вокруг сменялись аккадцы, амореи, касситы или ассирийцы. Как отмечает Марк Ван Де Миероп в книге «A History of the Ancient Near East» (4-е изд., 2024), многие храмовые поместья фактически находились в руках одних и тех же семейных кланов на протяжении сотен лет — через систему наследуемых должностей. Эти семьи смешивали «божественное» и частное имущество так плотно, что провести границу было почти невозможно.
Яркий пример представляет собой клан Ур-Меме из города Ниппур. Его историю показал Уильям Халло в статье «The House of Ur-Meme» ещё в 1972 году. На протяжении всего периода III династии Ура эта семья поколение за поколением удерживала посты управляющего (šabra или ugula) храма Инанны, а также пастыря Энлиля (nu-eš). Это были две ключевые должности в религиозной и экономической жизни Ниппура. Имущество храма смешивалось с семейным так плотно, что границы стирались окончательно.
1/4
Цари дарили верховным жрецам печати с надписью «твой раб». Те были обязаны скреплять ими документы как знак формального подчинения власти монарха. Но со стороны царей это выглядело скорее жестом отчаяния. Реально сместить клан или реквизировать храмовое имущество ни один правитель так и не решился. Семья пережила всех царей Ура и была сильна при царях следующего периода Исина-Ларсы.
Вот и весь «восточный деспотизм» в одном живом примере: ты можешь быть «живым богом и любимым супругом богини Инанны», а реальные хозяева страны — это дядя Ур-Меме и его правнуки, которые сидели на своём месте ещё до тебя и будут сидеть после.
Во-вторых, мир сельских и городских общин, которые из поколения в поколение контролировали свои земли и сохраняли реальную автономию. Ещё советская ассириология (Дьяконов) убедительно показала живучесть большесемейной и территориальной общины как основы месопотамского общества — от раннединастического периода до персидского завоевания. Позже Норман Йоффе в книге «Myths of the Archaic State» (2005) называет эту структуру ключом к удивительной долговечности месопотамской цивилизации: политические надстройки рушились, а низовой уровень оставался почти неподвижным.
Земля в общинном секторе подолгу не была свободным товаром. Чтобы обойти табу на продажу пахотных участков, использовалась юридическая фикция «усыновления». Классическое описание этого механизма дано Карло Закканьини (особенно в сборнике «Production and Consumption in the Ancient Near East», 1989). Покупатель формально становился сыном продавца, получал землю как «наследство», а деньги передавал как «дар». Вместе с землёй он принимал и долю государственных и общинных повинностей. В крупных городах ситуация начала медленно меняться лишь со старовавилонского периода.
Знаменитые царские «кодексы» (от Ур-Намму до Хаммурапи) сегодня понимаются не как действующие законы, а как пропаганда и апология перед богами (см. у Марты Т. Рот «Law Collections from Mesopotamia and Asia Minor», 1997). Реальная юстиция опиралась на обычное право и решения местных старейшин, которые спокойно игнорировали царские стелы, если вообще знали об их существовании.
Особенно ярко ограниченность центральной власти проявляется в кризисных ситуациях. В конце периода III династии Ура (ок. 2000 года до н. э.) в столице бушевал голод, а царь Ибби-Суэн не мог просто реквизировать зерно у общин. Он вынужден был посылать своего чиновника Ишби-Эрру покупать его за серебро.
В итоге получалась система из царской бюрократии, храмовых корпораций, городских кланов и сельских общин. Царская власть казалась абсолютной, но на деле опиралась на компромисс с обществом, которое продолжало жить по правилам, уходящим корнями в IV–III тыс. до н. э. Именно эта автономия снизу и позволила месопотамской цивилизации пережить десятки политических катастроф и просуществовать почти три тысячелетия.
БОНУС ЧИТАТЕЛЯМ: теперь нас можно слушать!
Египет • Папирус о взятии Иоффы • Древний папирус, дипломатия по-древнеегипетски, сказка о хитром военачальнике и заимствовал ли Гомер чужой сюжет.
Левант • Пир с мертвецами. Царские гробницы Катны • Затерянный на границе древних цивилизаций мир был скрыт песками забвения, пока археологи не обнаружили нетронутую царскую гробницу.
Месопотамия • Триумф Царя-Жреца из Урука • Фигура правителя как воина и победителя: власть, насилие и рабство на заре шумерской цивилизации.
Египет • Власть фараона на острие клинка • Воины - это ещё не войско, смертельная схватка с гиксосами, обновление армии, создание империи и милитаризация.
Месопотамия • Многоликая Инанна • Девица, роковая женщина, любовница и воительница, а также одно из самых важных, сложных и разноплановых божеств в месопотамском пантеоне.
Эгеида • Из Микен в царство смерти на колеснице • Стремительный восход Микен, новая элита и их погребения, золото и оружие как гарантия успеха в загробном мире.
Кавказ • Майкопцы и меч из Кладов • На Северо-Западном Кавказе пять с половиной тысяч лет назад люди майкопской культуры возвели гигантский курган с мегалитической гробницей и похоронили в ней своего вождя вместе с золотом, серебром и самым ранним из всех найденных бронзовых мечей.
Месопотамия • Маска Варки • Пять тысяч лет назад в Уруке, первом в мире настоящем городе, один артефакт стал символом рождения цивилизации. Эта мраморная женская голова, обнаруженная в храме богини Инанны и чудом дошедшая до наших дней, поражает неожиданным мастерством...
Анатолия • Эпос о Пиямараду • Отправляемся на три тысячи двести лет назад в Западную Анатолию, где Хеттская империя и загадочная сверхдержава Аххиява избегают прямой войны, кипит настоящая холодная война с интригами, перебежчиками и мятежами. Главный герой ренегат Пиямараду предаёт хеттов, переходит на сторону Аххиявы и превращает легендарную Трою в свою столицу, становясь для хеттских царей неуловимой головной болью.
В полумраке пещеры Франхти на арголидском побережье осколки обсидиана рассыпаны по полу, словно чёрный снег. Эти осколки с острова Мелос, в 150 км отсюда. Они датируются XI тыс. до н. э. и отмечают самое раннее подтверждённое мореплавание в Эгейском море (Strasser et al., 2010). Обитатели этой материковой пещеры охотились на оленей и собирали дикие фисташки, но уже пересекали открытое море. Это было начало очень длинной истории о людях и кораблях медного века, минойцах и ахейцах, эллинах и римлян. Эта история имеет прямое отношение к каждому из нас!
1. Кикладцы
Примерно в 8500 году до н. э. некий рыбак из Франхти поймал голубого тунца весом в 400 кг, что видно по костям. Этого хватило бы небольшой общине на неделю и осталось для обмена с соседями. И это не был единичный случай. Ранние мореходы регулярно ловили быстрых, сильных и больших тунцов около 300 кг каждый. Чтобы добыть, сохранить и перевезти такой улов, нужны были устойчивые, быстрые и вместительные лодки. Некоторые специалисты уверены, что это были плоты из брёвен или лодки из тростника, но более подходящими для таких целей являются выдолбленные из целого ствола дерева длинные лодки-моноксилы. Изучая артефакты побережья Эллады и Кикладского архипелага, можно увидеть следы целой сети обмена ресурсами. Море из препятствия впервые стало дорогой.
Около 5000 года до н. э. с запада Анатолии на ещё необитаемые Кикладские острова стали приплывать ранние земледельцы. Их целью был прекрасный обсидиан острова Мелос. Такое путешествие занимало больше недели в один конец. Лодки не могли взять много груза. Поэтому выгоднее было вывозить сразу готовые изделия. Анатолийцы организовали на острове Салиагос укреплённое поселение для обработки и хранения вулканического стекла. Интересно, что уже тогда были некие морские разбойники, от которых нужно было прятаться за стеной.
Киклады периода неолита и раннего бронзового века были чудесным местом с лесом, пресной водой, местом для земледелия и рыбной ловли и лёгким доступом к обсидиану, мрамору, меди и золоту. Людей на островах становилось всё больше, и однажды их стало хватать для того, чтобы создать самую раннюю цивилизацию Эгеиды.
открываем в отдельном окне для большей детализации
Накопленный опыт в кораблестроении и навигации способствовал расцвету этой цивилизации в раннем бронзовом веке в 2800–2300 гг. до н. э. Прежде всего мы видим многочисленные изображения нового типа лодок с килем и обшивкой из досок. Эти маленькие кораблики требовали 20–25 мускулистых гребцов и везли несколько сотен кг груза, но этого было достаточно, чтобы кикладцы перешли от простого обмена к сложной системе производства и торговли. Мрамор с Наксоса и Пароса, медь с Китноса и Серифоса, серебро и свинец с Сифноса, наждак с Наксоса и обсидиан перевозились по обширной морской сети, связывавшей Киклады с материковой Грецией, Критом и побережьем Малой Азии.
Сложность этой сети иллюстрирует археологический комплекс Кавус-Даскалио на острове Керос. Даскалио был культовым центром сразу для нескольких островов и центральным узлом для переработки и распределения привозного металла. Его монументальные сооружения, включая дренажную систему, свидетельствуют о высоком уровне организации общества. Даскалио не мог существовать без регулярных морских поставок (Renfrew et al., 2018).
Область экономической и культурной силы кикладской цивилизации ярко демонстрируют знаменитые мраморные идолы. Эти фигурки неясного назначения находят на материке, на Крите и в Анатолии. Кикладские суда заложили техническую основу для первой устойчивой и обширной цивилизации в Эгейском море.
Примерно в 2250 году до н. э. климат и истощение ресурсов нанесли сокрушающий удар по островитянам. Прибрежные поселения были заброшены, а кикладцы спрятались в укреплённых поселениях вглубине островов. В это время при кораблекрушении у острова Докос вблизи Пелопоннеса затонул корабль с грузом керамики, обсидиана и свинцовых слитков весом около 2 тонн (200 дней труда одного литейщика). Интересно, что распределение находок на дне и их количество даёт возможность предположить, что эта 20-метровая лодка могла быть построена по технологии формирования сложного корпуса из досок (Broodbank, 2013). Мы знаем, что у кораблей этого периода ещё не было паруса, но предполагается наличие длинных вёсел на уключинах.
Киклады погрузились в хаос и насилие, но судостроение и мореходство пережило крах цивилизации!
2. Минойцы
Медные орудия труда, торговля обсидианом и металлами, а также удобные дешёвые морские перевозки позволили жителям Киклад создать процветающее общество. Но даже без катастрофической засухи 4200 лет назад острова естественным образом ограничивали дальнейший рост. Поэтому, когда в начале II тыс. до н. э. природа залечила свои раны, большой густонаселённый Крит начал своё стремительное развитие. Основой этого развития стали инструменты из бронзы.
Но ни меди, ни олова на острове не было. Их нужно было выменять у людей за морем. Появилась потребность в централизации ресурсов и управлении ими, появились первые конкурирующие между собой дворцово-храмовые хозяйства в Кноссе, Фесте и Малии. Этим дворцам были нужны тонны металла, а также диковинные вещи из передовых городов-государств Леванта и могучей земли фараонов. Спрос неминуемо порождает предложение. Ответом на нужды дальних дешёвых перевозок стал парус (Tartaron, 2018). Самое раннее надёжное изображение парусника мы видим на критской печати из Платаноса в 1900 году до н. э. (сама печать — явный маркер сложного хозяйства).
Мы не знаем, как парус попал в Эгеиду. Возможно, что корабли из торговых городов Ханаана достигли греческих берегов. Или возрождённые кикладские города восстановили старые связи. Но лишь у минойцев было достаточно возможностей, чтобы построить целый флот вместительных парусных судов. Теперь можно было везти меньше гребцов, воды и еды для них. Сила ветра сама влекла несколько тонн груза на Корсику и в Южную Италию, в Грецию, Анатолию и в чарующий мир ближневосточных цивилизаций бронзового века. Так всего один корабль мог привезти три тонны кипрской меди, чтобы вооружить примерно 300 воинов или снабдить инструментами 600 земледельцев.
Расположенный на пересечении выгодных ветров и течений, Крит стал центром международного обмена ресурсами, ремесленными товарами и, самое важное, идеями. Чтобы стать частью большого цивилизованного мира, критянин не мог срубить кедр или добыть медной руды. Но, используя живой ум и трудолюбие, минойцы сделали ставку на элитные вещи собственного производства. И всё это было невозможно без развитого судостроения. Даже египтяне восторгались кораблями «кефтиу»!
В отличие от Египта, где бронза в основном была оружием армии и инструментом монументального строительства, минойские дворцы направляли значительную часть привозного металла в хозяйство. Бронзовые топоры, кирки и серпы помогали земледелию, расчищая землю под оливковые рощи и виноградники, повышая урожайность на каменистых почвах. Флот, в свою очередь, вывозил масло, вино, пурпур, шерсть и изысканную керамику, вёл транзитную торговлю. Эта самоподдерживающаяся система, где импорт сырья финансировался экспортом и посредничеством, зависела от непрерывной работы парусного флота.
В период среднего бронзового века материковая Греция в целом не демонстрирует нам таких же больших, развитых и богатых урбанистических поселений, как Крит и даже Кикладские острова. В целом пока у нас нет ни одного прямого или косвенного свидетельства того, что на континенте строили большие парусники. Большой корабль был вершиной сложной организационной и технологической пирамиды. Ничего такого в Греции среднего бронзового векк не найдено. Это не значит, что элладцы были примитивными. Крах раннеэлладского мира уничтожил первые попытки построить греческий вариант дворцового хозяйства вроде «Дома с черепицей» в Лерне, но не прервал судостроительные традиции ранней бронзы. Элладское поселение Митру на восточном побережье центральной Греции было важным региональным портом в среднеэлладском периоде (MH II, 2000–1700 гг. до н. э.). Здесь была найдена более характерная для предыдущего кикладского периода лодка из дубовых досок (Van de Moortel, 2012).
Кикладцы также становятся частью глобальной эгейской экономической модели. Например, фрески из Акротири с изображениями крупных кораблей и морских сцен подчёркивают роль флота. Сильное культурное влияние критян на Акротири очевидно, но считать этот важный город минойским нет оснований. Поэтому на фресках мы можем видеть не только минойские или вообще не минойские, а типичные эгейские корабли с дощатыми корпусами и парусами, возможно кикладской постройки. Отметим, что из-за крайней ограниченности археологических данных любые реконструкции эгейских судов бронзового века должны оставаться осторожными.
Чтобы понять, что такое минойский Крит, необходимо понять, что такое корабль. А корабль - это знания о материалах и их использовании в разных средах, это проектирование конструкции и постоянный поиск её улучшения, это навигация в разных местах и сезонах, это инициатива и личная ответственность дома и на чужбине, это длительное масштабное планирование (представьте, как доставляете янтарь из Италии в Египет). Корабль не прощает вранья и ошибок и забирает жизни и ресурсы. При этом жизнь моряка, капитана - есть ценный актив. Это не Египет или Вавилония, где нет незаменимых. Капризным морским стихиям всё равно, от какого мелкого городского божка произошли твои предки. Самое главное в том, что зависимость от моря вынуждает власть уважать и ценить умных, знающих и талантливых.
Около 1700 г. до н. э. на Крите произошли непонятные нам события, которые привели к падению модели конкурирующих дворцов. Затем Кносс установил экономическое и культурное доминирование над всем Критом и регионом в целом. Даже извержение вулкана на Санторини и гибель Акротири ок. 1620–1600 гг. до н. э. не остановили критян. Считается, что дальнейшее главенство «неуловимых» правителей Кносса оставило после себя след в мифе о могущественном царе Миносе. Современная наука трактует этот период не как прямую империю с выплатой дани, а как экономическую гегемонию и культурное превосходство на основе лучшего флота в Эгейском море (Cadogan, 2019). Этот флот позволял Кноссу доминировать в торговле и обеспечивать безопасность морских путей.
3. Ахейцы
Около 1450 г. до н. э. минойский мир захлестнула волна насилия. Ни крепкие стены пригородных портовых городов (а минойцы строили крепости и другие фортификационные сооружения), ни отлаженный механизм дворцовых хозяйств не спасли от хаоса, разрушений и пожаров. Остался лишь Кносс, где начался новый ахейский период истории Крита и Эгеиды. Мы не понимаем причин этой культурной и политической катастрофы, но современные исследователи сходятся во мнении, что она не была следствием военного вторжения.
Немногочисленные выходцы из континентальной Эллады, греки-ахейцы, появились на острове ещё в минойский период. Самые ранние следы показывают проникновение континентальных традиций примерно с 1700 г. до н. э. Всё ещё единичные воинские погребения ахейцев 1500–1450 гг. до н. э. намекают на их военный статус, но большего мы не знаем.
Современные исследования подчёркивают сложность этого перехода (Miller, 2011, The funerary landscape at Knossos). Нет никаких доказательств массового вторжения ахейцев с континента, как и переселения греков на Крит (генетические исследования: Lazaridis 2017, Clemente 2021, Skourtanioti 2023). Ахейцы точно не уничтожили минойцев, а интегрировались в местную элиту и адаптировали их достижения. Именно ахейско-минойский Крит мог быть тем самым царством Миноса. Кносс был отстроен заново как главный политический и экономический центр и сохранял значимость до примерно 1375 г. до н. э. Здесь ахейцы переняли и приспособили модель централизованного контроля ресурсов (включая письменность), а минойское кораблестроение было перенесено на материковую Грецию.
Микенская цивилизация в основном заимствовала минойскую экономическую модель, где роль флота была чрезвычайно важна. Обычно здесь принято писать, что ахейцы превратили флот в геополитический инструмент, сочетавший торговые и военные функции с большим акцентом на последние. На самом деле мы ничего не знаем о военных кампаниях минойцев, но это не означает, что их не было.
А вот геополитический вес греческих кораблей засвидетельствован в хеттских источниках, упоминающих страну Аххиява — мощное царство за морем, с которым могущественные хетты общались и конфликтовали (Cline, 2014). Отождествление Аххиявы с микенским миром широко принято, хотя и обсуждается. Ахейцы обосновались в бывшем минойском форпосте Милете на анатолийском побережье и активно действовали в регионе, что привело к столкновениям с Хеттской империей, включая события, лежащие в основе мифа о Троянской войне.
Торговые пути позднего бронзового века
Экономика микенских дворцов зависела от морской торговли стратегическими ресурсами и предметами роскоши. Контроль над бронзовым оружием, статусным потреблением и религиозным авторитетом позволял новым элитам возвыситься над традиционными общинами, тем самым поддерживая дворцовую систему. Таблички линейного письма B из Пилоса показывают, что кораблестроение и флот находились под строгим бюрократическим контролем: записи о судах, требуемых для прибрежной обороны, указывают на военно-транспортное назначение (Palaima, 1991). Гребцы упоминаются в пилосских табличках серий An (особенно An 1, An 610 и An 724), где содержится перечень людей (e-re-ta / erétai — гребцы), которые набирались из различных поселений царства.
Ахейские корабли продолжали контролировать самые прибыльные морские пути Эгеиды. Нет никаких сомнений, что именно микенцы развивали эгейские кораблестроительные традиции кикладцев и минойцев. Памятником этой блестящей эпохи стал знаменитый Улубурунский корабль. Около 1330–1300 гг. до н. э. большое парусное ханаанское судно из Палестины или Сирии везло в Грецию важный груз, но затонуло у мыса Улубурун на юго-западном побережье Турции. Около 10 тонн меди с Кипра, тонна олова из Афганистана и Корнуолла, стекло из Леванта, древесина и кость из Африки, балтийский янтарь и многое другое оказались на дне.
Широкое распространение микенской керамики в Сицилии, Леванте и Египте свидетельствует об интенсивном международном обмене. Удивительный глобальный мир позднего бронзового века, где олово с Британских островов и из Средней Азии могло быть сплавлено с медью с Кипра и Синая в одном предмете, пал в результате событий, условно называемых катастрофой бронзового века 1200–1150 гг. до н. э. Этот очередной кризис мира ближневосточных цивилизаций проистекал из сочетания факторов, включая затяжную засуху и голод, поразившие Анатолию и Восточное Средиземноморье (Kaniewski et al., 2013). Это экологическое напряжение подорвало хрупкую взаимозависимую экономику, полагавшуюся на стабильные крупномасштабные морские поставки. Падение дворцовой бюрократии в Греции лишило кораблестроение государственных заказов и разорвало дальние торговые связи, что подтверждается резким сокращением импортных товаров в слоях XII–XI веков до н. э.
Одним из самых заметных проявлений этого периода стал феномен «народов моря». Крупномасштабные миграции и военные вторжения, зафиксированные в египетских источниках, превратили Средиземноморье в арену перемещений значительных флотов (Sandars, 1985). Группы с микенским или эгейским происхождением, такие как акайваша (ахейцы) и пелесет (филистимляне), входили в состав этих «народов моря». Это привело к культурному доминированию ахейцев на Кипре, и обоснованию филистимлян в Леванте. В новый дом беглецы из Эгеиды принесли свои морские технологии (Dothan & Dothan, 1992). Кикладо-минойско-микенская кораблестроительная традиция, основанная на централизованном контроле ресурсов и труда, не погибла в Эгеиде. Она ушла с кораблями и на кораблях этих мигрирующих групп. Микенский флот, прежде инструмент царской власти, стал средством исхода и завоеваний, облегчая отток технологического и человеческого капитала.
Но и ахейский мир не был полностью уничтожен: центры вроде Афин выжили и даже привлекали население из разорённых регионов. Таким образом, и здесь морские технологии не были полностью утрачены, а оказались перенесены и впоследствии интегрированы в постапокалиптический мир.
3. Тёмные века и архаика
Яркий и сложный мир дворцов и героев бронзового века стал частью истории. Эгеида вступила в период так называемых Тёмных веков — период изоляции, период, когда Греция перестала быть окраиной древних цивилизаций Востока. Конечно, над Элладой ярко светило солнце, и тысячи людей проживали свои обычные маленькие жизни, как мы с вами. Но из нашего времени мы почти не видим их: для нас история раннего железного века этой историко-географической области покрыта мраком неведения.
Однако то, что мы видим, заставляет задуматься о реальных последствиях столь популярной ныне «Катастрофы» бронзового века. Да, дворцы пали, а письменность была забыта. Да, города пришли в упадок, а торговля резко сократилась. Но насколько они были важны для большинства людей, которые продолжили развивать свою простую культуру, выращивали зерно и пасли скот? Всё это всегда было рядом с исследователями, но было загорожено чарующими золотыми сокровищами и великолепными фресками. Теперь именно простая керамика с геометрическими узорами и абстрактными картинками будет формировать новый стиль.
Итак, бронзовый век пал, и поэтому основным металлом оружия и орудий труда стала бронза! Железо смогло вырваться вперёд лишь примерно к 900 г. до н. э. Более того, все эти 200 лет исправно функционировали прежние торговые маршруты, хоть и не в таких объёмах. А может быть, и в прежних. Мир без дворцов сильно осложнил работу современных археологов с материалом, который можно использовать снова и снова в разных вещах.
А был ли этот мир действительно без дворцов? На острове Эвбея, в богатых захоронениях процветающего поселения Лефканди, найдены артефакты, указывающие на контакты с Кипром, Египтом и Левантом. Афины, Аргос и возродившийся в новом обличье Кносс сохраняют роль относительно крупных региональных центров с явными признаками социальной иерархии.
С XI по IX век до н. э. эгейское кораблестроение выживало на уровне рыболовных, прибрежных каботажных корабликов и традиционного прибрежного разбоя. Небольшим разрозненным общинам не нужен был флот из больших парусников. Тем более, что на открывшиеся торговые пути и рынки сбыта устремились финикийские торговцы из Леванта. Теперь их «морские кони» перевозили металлы и предметы роскоши (на такое есть спрос всегда). И всё это богатство шло мимо греков по Эгейскому морю. Терпеть такое, конечно, было совершенно невозможно!
Спрос на пиратские корабли создал технологическую и организационную основу для появления нового специализированного гребного военного судна, которое позднее ляжет в основу восстановления былого величия. Иконография геометрического периода 900–700 гг. до н. э. даёт свидетельства нового типа специализированных судов. В Британском музее мы можем увидеть такой корабль на керамическом сосуде (кратере) с изображением корабля, который был изготовлен в Афинах ок. 735 г. до н. э. Это были длинные узкие гребные «дикераты» с украшениями в виде рогов на носу (от греческого δίκερως, дословно означает «двурогий»). Они предназначались для скорости и манёвренности: преимущественно гребное (20–30 вёсел на борт), с явно выраженным таранным образованием на носу. Не все согласны, что это настоящее новое оружие морской войны, но явно отличный пират и первый шаг в нужном направлении.
К концу периода начался подъём: рост населения, возрождение торговли, появление полисов (городов-государств), новая письменность и первые Олимпийские игры 776 г. до н. э. Это заложило основу для архаической Греции.
В архаический период, около 750–500 годов до н. э., возрождённый флот стал ключевым инструментом Великой колонизации. Нехватка земли, избыток людей и поиск новых рынков вынудили конкурирующие между собой независимые греческие полисы возродить централизованное распределение ресурсов: леса, смолы, железа, провианта и организацию труда граждан или рабов.
Колонизация требовала двух типов судов. Гребные военные корабли, такие как пятидесятивёсельные пентеконтеры, эволюционировавшие из дикерат, использовались для разведки, охраны маршрутов, защиты поселенцев, захвата и обороны плацдармов при основании колоний в Великой Греции (южной Италии и Сицилии) и регионе Чёрного моря. Эти корабли проецировали мощь молодого полиса. Так ассирийский чиновник Курди-или-ламур пишет своему господину Тиглатпаласару III (ок. 745—727 годах до н. э.) на табличке ND 2370 по каталогу Британского музея:
«Они (греки) ничего не забрали и, увидев моих людей, сели на свои корабли и скрылись в море».
В тот раз не забрали... Главным технологическим достижением и символом морской мощи стал быстроходный гребной корабль с тараном. Таран ознаменовал окончательный переход к специализированной морской войне и отход от универсального парусно-гребного судна бронзового века.
Вторым типом стали медленные широкие «круглые» парусные суда, которые перевозили товары, поселенцев, провиант и скот на дальние расстояния (около 50 т). Этот тип корабля опирался на финикийские образцы, которые вобрали в себя всё лучшее из египетских, ханаанских, минойских и ахейских традиций. Уже в геометрический период на аттической и беотийской керамике появляются изображения судов, среди которых различают длинные военные галеры и более широкие и короткие торговые.
Этот период установил модель, в которой флот стал стратегическим ресурсом, обеспечивавшим геополитическое выживание и экономическое процветание свободных граждан полиса, заложив основу для морской мощи классической античности.
4. Классический период, эллинизм и Pax Romana
Классический период (V—IV вв. до н. э.) ознаменовал технологический апогей греческого кораблестроения с изобретением триеры. Её появление стало прямым следствием обостряющейся конкуренции между полисами (особенно Коринфом и Афинами) за контроль над жизненно важными торговыми путями в конце архаического периода. Эта конкуренция требовала максимальных характеристик скорости и манёвренности (критично для тарана).
Огромный практический опыт средиземноморского кораблестроения очевидно демонстрировал, что узкий длинный корпус даёт скорость, но после определённого отношения длины к ширине скорость при равном числе гребцов больше не растёт, резко падает манёвренность и прочность, сложнее синхронизировать гребцов.
Ширина корпуса при этом определяется целым комплексом взаимосвязанных характеристик. Вёсла при гребле не должны сталкиваться, а угол входа в воду должен наилучшим образом реализовывать мускульную силу гребцов. Чем больше у корабля вёсел, тем больше его скорость, а что важнее — лучше разгон. Но длина, как мы выяснили, ограничена. Около 700 г. до н. э. ассирийские рельефы фиксируют первые изображения ханаанских (финикийских) кораблей с двумя рядами вёсел. Таким образом, неизвестные нам корабелы удвоили число гребцов при сохранении длины.
А ещё наш максимально облегчённый корабль не должен заваливаться при движении, должен выдерживать боковую волну, сопротивляться изгибающим моментам на волне, оптимально распределяя нагрузки на деревянные конструктивные элементы корпуса. Вот так сложно выбрать оптимальную ширину корпуса. А ведь ещё есть остойчивость и верхний вес. Когда был добавлен второй ряд гребцов, добавление третьего было вопросом времени. И это, вероятнее всего, тоже сделали жители Сидона или Тира.
Древнегреческий историк Фукидид писал, что коринфяне первыми в Элладе начали строить триеры. Коринфский кораблестроитель по имени Аминокл между 704 и 650 гг. до н. э. построил четыре триеры для жителей острова Самос. Плиний Старший и Диодор Сицилийский интерпретировали это как изобретение триремы именно в Коринфе. Поэтому мы точно не знаем, кто был первым, но это и не важно. Железный век превратил кораблестроение в глобальную общую технологию Средиземноморья.
Строить большие 40-метровые корабли из сотен деревянных деталей было очень сложно. И так было всегда — с кикладцами, минойцами или людьми архаики! Корабль был вершиной технологического развития общества, а ещё требовал огромной логистической и экономической поддержки с берега (Morrison et al., 2000). Когда мы ищем сложную длинную лодку в раннеэладской Греции, то нам нужны не следы кораблекрушений, а достаточно большие и хорошо организованные поселения.
Таким поселением в начале V века до н. э. стал греческий полис Афины: стратег Фемистокл убедил граждан вложить доходы от серебряных рудников Лавриона в строительство флота из 200 триер. Это стратегическое вложение оказалось пророческим. В 480 году до н. э. при Саламине афинские триеры разгромили превосходящий персидский (скорее финикийский) флот. Эта победа не только спасла Грецию, но и сделала Афины бесспорной морской державой Эгейского моря. Флот стал инструментом власти.
После победы над персами флот лёг в основу Афинской морской империи. Афины использовали до трёхсот триер для создания Делосского союза. Члены союза платили Афинам дань серебром и материалами. Этот приток средств и ресурсов позволял Афинам непрерывно содержать корабли, финансировать крупнейшее кораблестроение в Средиземноморье и нанимать тысячи гребцов-граждан. Триера стала не только военным, но и политическим институтом, напрямую связывавшим морскую мощь с афинской демократией.
Поддержание морской мощи представляло колоссальную логистическую и экономическую задачу. Флоту требовались постоянные поставки строительного леса из Македонии и Фракии, смолы и парусов. Как крупнейший работодатель, флот стимулировал торговлю, ремесленное производство и обеспечивал контроль над черноморским зерновым путём.
Пелопоннесская война с 431 по 404 год до н. э. стала апогеем и концом афинской талассократии. Афины потерпели поражение не на суше, а на море. В 405 году до н. э. при Эгоспотамах спартанский флот, построенный на персидские субсидии, нанёс Афинам решающее поражение.
Победа Спарты оказалась недолговечной: как сухопутная держава, она не могла самостоятельно содержать и финансировать захваченный флот, быстро потеряв все преимущества и уступив гегемонию. Таким образом, триера осталась символом как военной, так и экономической мощи в эгейском регионе. Морское доминирование было невозможно без значительной стабильной финансовой и ресурсной поддержки.
Триера "Олимипия", иллюстрация автора
Переход к эллинистическим царствам и римскому государству лишь усилил абсолютную необходимость морского доминирования. Это диктовалось базовой логистикой древней экономики. Перевозка единицы груза морем была в десятки раз дешевле и эффективнее, чем по суше. Эдикт о ценах Диоклетиана начала IV века н. э., хотя и более поздний источник, иллюстрирует принцип: провоз тонны зерна по суше на пятьдесят-семьдесят миль стоил примерно столько же, сколько морская перевозка на тысячу миль. Для крупных центров вроде Рима, где ежедневное снабжение продовольствием требовало колоссальных объёмов, морские пути были единственным способом обеспечить продовольственную безопасность и политическую стабильность. Флоты эллинистических государств и Римской республики представляли собой дальнейшую эволюцию восточно-средиземноморского кораблестроения.
В эпоху войн между царствами-наследниками Александра (диадохами) началась гонка: кто построит самый большой и хорошо вооружённый военный корабль. Чтобы разместить катапульты и сотни солдат для абордажа, корабли делали крупнее и выше. Ограничение в эффективную длину в 45 метров и невозможность далее наращивать число гребцов вверх требовали нового решения. Если бы мы просто добавили четвёртый или пятый ряд вёсел, то наш корабль стал бы заваливаться на бок и потребовал бы большей подводной части (что исключало бы операции на мелководье), а вес такого корпуса тормозил бы дополнительные усилия по разгону. Поэтому корабелы немного увеличили ширину, добавили в трюм балласт и посадили на каждое весло несколько гребцов. Число рядов осталось прежним — от одного до трёх. Так получились полиремы.
Морские инновации достигли кульминации в борьбе Рима с Карфагеном во время Пунических войн. Овладев мореплаванием, римский флот стал полноправным конкурентом в Средиземноморье, полагаясь на квинкверемы и традиционную тактику тарана (забудьте про эпизод с корвусом). Если мы мысленно разрежем корпус «пятёрки» поперёк, то увидим там десять гребцов: по пять на каждый борт. Но мы не знаем, как они распределялись по вёслам: два ряда 3+2 или три ряда 2+2+1.
Следующий решающий сдвиг произошёл после битвы при Акции в 31 году до н. э. и установления Pax Romana — полного римского доминирования в Средиземном море. Потребность в огромном и дорогостоящем гребном флоте из полирем резко снизилась. Этот сдвиг вызвал взрывной рост спроса на большие торговые парусные суда, ставшие хребтом имперской логистики, и одновременное сокращение военных кораблей количественно и качественно. Империя выбрала малые гребные суда для патрулирования и охраны колоссального торгового флота.
Последующие трудности и кризисы, а также падение империи на Западе, вновь поставили перед всеми сражающимися сторонами задачу строить военные корабли, которые сохраняли и развивали классические греко-римские технологии. Византийский дромон и венецианская галера вырастут из общей традиции позднеримских кораблей, включая либурну.
Корабль доставил многие значимые культурные и хозяйственные достижения Великого Древнего Востока в Эгеиду, позволив ей стать частью этого сложного мира. Морские пути обеспечили выживание цивилизации в Тёмные века, чтобы затем осуществить колонизацию Средиземноморья и обеспечить расцвет классической Греции. Непрерывные морские традиции и знания создали морское превосходство, критически важное для эллинистического мира и римского господства на море. Они, в свою очередь, стали фундаментом для Средневековья и современной Западной цивилизации. За столетия неолита, бронзового и железного века исчезали языки, народы, системы письменности, архитектурные приёмы и прочие достижения, но мы никогда не возвращались от быстроходной галеры к универсальному паруснику, а от парусника к гребной килевой лодке, чтобы вновь долбить ствол дерева для лодки-однодеревки. Никогда!
А всё вместе это означает, что кикладская, минойская и микенская цивилизации Бронзового века, заложившие эти традиции, служили базисом античной и западной цивилизаций. Это был корабль, построивший цивилизацию. Нашу цивилизацию!
Ох, кажется, мы преувеличили важность каких-то судёнышек! Мы забыли про архитектуру, искусство, право и многое другое. Мы искусственно сшили воедино целые культуры и провалы в наших исторических знаниях.
Давайте посмотрим на вопрос с другой стороны. Уберём очевидную непрерывность восточносредиземноморского судостроения. Представим минойцев с тростниковыми плотами вместо кикладских лодок, а ахейцев с простыми лодками вместо мореходных парусников, полностью утеряем возможность строить килевые корабли с дощатой обшивкой в период архаики, как и возможность жителям Аргоса скопировать финикийские технологии на готовой местной базе. Мы убираем не хрупкие деревянные скорлупки, а тот готовый интерфейс, который позволял быстро заимствовать и обмениваться знаниями после очередной природной или социальной катастрофы. Конечно, к идее обшивки, киля или паруса можно прийти самому, но как много времени на это уйдёт снова? Есть ли у вашего народа это время в условиях давления более развитых соседей? Смогут ли строители лодки-долбленки воссоздать систему из пазов и штифтов лишь по внешнему виду чужого судна в гавани?
В этом гипотетическом сценарии право и искусство действительно потеряли бы очень многое в своём развитии. Без морского интерфейса в виде сети постоянных быстрых контактов, накопленных традиций кораблестроения и торговли обмен с Египтом и Ханааном стал бы крайне медленным, дорогим и редким. После каждой катастрофы люди Эгеиды остались бы с примитивными лодками. Добраться до финикийских портов превратилось бы в долгую и рискованную экспедицию вместо привычных регулярных рейсов. Главным путём обмена остался бы сухопутный маршрут через Анатолию или Балканы. Он медленный, дорогой и опасный, поэтому объёмы торговли резко упали бы. Море — это не только массовый обмен тяжёлыми или объёмными грузами (медь, олово, зерно), но и основа военной логистики. Нет корабля — нет Трои, Гавгамел или Замы!
Без постоянного притока идей и богатства из внешнего мира развитие полиса, философии и художественных традиций шло бы куда медленнее и слабее. Греция рисковала остаться похожей на внутренние балканские племена или Корсику с Сардинией. Никакого греческого чуда классической античности, а значит и никакого эллинизма. Но корабли бы всё равно построили цивилизацию, а город царицы Дидоны принёс бы свет знаний древнего мудрого Востока на Запад.
История Древнего Египта, процветавшего в долине Нила более трех тысяч лет, достигла своего культурного и политического пика в эпоху Нового царства. В XIV веке до н. э. на престол взошел Эхнатон, одна из самых парадоксальных фигур в летописи цивилизации. Он радикально изменил государственную религию, сосредоточив ее вокруг культа солнечного диска Атона, и основал новую столицу Ахетатон, руины которой сегодня известны как Амарна. Эхнатон скончался примерно на 17-м году своего правления (около 1336–1334 гг. до н. э.). После смерти большинство его начинаний были отвергнуты наследниками. Повреждённые мумифицированные останки царя-еретика были обнаружены в 1907 году в Долине царей в небольшой гробнице KV55.
Личность этого фараона неизменно притягивает внимание исследователей и публики, а развитие цифровых технологий позволило создать научную реконструкцию внешности на основе анализа сохранившихся останков.
В основе таких работ лежат методы судебной антропологии: форма черепа диктует пропорции лица, а толщина мягких тканей определяется по статистическим данным, собранным для различных человеческих популяций. Сначала создается трехмерная модель головы, которая затем проходит через этапы анатомического и визуального уточнения. Признанный специалист в области цифровой лицевой реконструкции Цицерон Мораес (Cicero Moraes) представил свой вариант облика Эхнатона. В свою очередь я использовал цифровую обработку результатов работы бразильского исследователя и получил художественный портрет египетского царя и его анимацию.
Генетический фундамент для подобных выводов был заложен, в частности, в 2017 году. Тогда группа исследователей (Johannes Krause, Wolfgang Haak и Svante Pääbo) доказала близость древних египтян к народам Леванта и Анатолии. Ученые также отметили, что доля субсахарских (африканских) компонентов в геноме тогда была ниже, чем у современного населения Египта.
До 2010 года мы судили о внешности Эхнатона в основном по его прижизненным изображениям. Но в классическом древнеегипетском искусстве никогда не было цели реалистично изобразить человека - лишь могущество и безупречность божественного воплощения. Это всегда был жёсткий канон и революционный период Амарнской ереси не стал исключением. Мастера высекали и рисовали не человека, а идею. Фараон представлял себя «андрогинным» источником всей жизни, соединяющим мужские и женские черты.
Детальные компьютерные томографии и анализ ДНК, проведённые ещё в 2010 году, не выявили признаков генетических нарушений: ни синдрома Марфана, ни синдрома Фрёлиха, ни гинекомастии. Всё достоверно показывает совершенно здорового человека.
Традиционно самым дискуссионным моментом в подобных проектах становится не анатомия лица, а цвет кожи. В современной культурной среде этот вопрос часто выходит за рамки академической дискуссии, становясь предметом общественных споров, поэтому к каждому визуальному решению приковано пристальное внимание как ученых, так и широкой аудитории.
Важно понимать, что конкретные гены пигментации самого Эхнатона до сих пор не секвенированы, поэтому установить абсолютно точный оттенок кожи невозможно. Наука сегодня может говорить лишь о наиболее вероятном для египтян цвете, который включает оливковые и светло-коричневые тона.
Население Египта в XIV веке до н. э. было неоднородным и принадлежало к северо-восточноафриканскому и левантийскому генетическому кластеру, что обуславливало средиземноморскую или североафриканскую внешность. Изучение мумий Нового царства позволяют очертить вероятный диапазон пигментации кожи: от светло-оливкового до умеренно-коричневого. Такая кожа была темнее, чем у жителей южной Европы, но светлее, чем у нубийцев Судана. Теплый светло-коричневый оттенок, выбранный в работе Мораеса, полностью укладывается в эти рамки.
Некоторые специалисты могли бы выбрать более насыщенный оливковый вариант. Тем не менее, это лишь вопросы настройки. Предложенный цвет кожи в данной реконструкции внешности Эхнатона научно допустим. Он соответствует данным антропологии и результатам генетических исследований.
А теперь пришло время для исторической загадки! Что за рассказ о Древнем Египте и мумиях без тайны, верно? Человек из гробницы KV55 является сыном царя Аменхотепа III и отцом Тутанхамона. Это подтверждает анализ ДНК, но исследования скелета указывают на то, что умершему было самое большее 35 лет. Эхнатон, правивший 17 лет и имевший детей в начале правления, должен был быть старше.
Возможно, мы нашли загадочного преемника или соправителя Эхнатона по имени Сменхкара. Сменхкара мог быть как сыном Аменхотепа III (и братом Эхнатона), так и сыном самого Эхнатона. Или женщиной! Есть версии, что под этим мужским именем правила знаменитая царица Нефертити. Удивительная путаница! Погребальный инвентарь гробницы KV55 содержит предметы с именами цариц Тии и Кийи, царей Эхнатона и Аменхотепа III. Мужчину, чье лицо вы видите, явно хоронили в спешке с чужими вещами. Как должны были хоронить Великого еретика!
А теперь бонус от автора, который не все могли увидеть ранее по причинам его рейтинга 18+.
Она танцует, поёт и аккомпанирует себе на лютне одновременно, а это доступно лишь настоящему мастеру своего дела. Современный эротизм не может объяснить всей сложности её задачи. Ей нечего стыдиться. Ровно наоборот. Все атрибуты её важного образа складывались столетиями и имеют глубокое обоснование. Наша незнакомка поддерживает гармонию мира, она помогает Маат...
1. Женщина из Греции | антропологическая инверсия реконструкции мужчины | ок. 7000 лет до н. э., ранний неолит | пещера Теопетра, Фессалия, Греция | переходный период от мезолита к земледелию
2. «Калпея» из Гибралтара | оригинальная историческая лицевая реконструкция | ок. 5400 лет до н. э., ранний неолит | пещера Европа-Пойнт, Гибралтар | культура кардиальной керамики
3. Женщина из Уайтхока | оригинальная историческая лицевая реконструкция | ок. 3600 лет до н. э., неолит | Уайтхок-Кэмп, недалеко от Брайтона, Великобритания | ранний британский неолит, строители Стоунхэнджа
4. «Ледяная» женщина | антропологическая инверсия реконструкции мужчины: «ледяной человек» Этци | ок. 3300 лет до н. э., медный век | Эцтальские Альпы, граница Италии и Австрии | генетический эталон европейских фермеров эпохи неолита/халколита
5. Женщина из Иерихона | антропологическая инверсия реконструкции мужчины: Иерихонский череп (The Jericho Skull) | ок. 7000-8000 лет до н. э., PPNB / Докерамический неолит Б | Иерихон, Палестина
6. Натуфийская охотница-собирательница | антропологическая инверсия реконструкции мужчины: натуфиец из пещеры Эль-Вад (Natufian from El Wad) | ок. 12 000–9 500 лет до н. э., эпипалеолит | пещера Эль-Вад, гора Кармель, Израиль | натуфийская культура - охотники-собиратели, стоявшие у истоков сельского хозяйства
Historia Maximum Eventorum - твоя машина времени и исторический цифровой журнал.
Раннюю историю Месопотамии обычно начинают с рассказа о земледелии, излишках зерна и первых городах как исходной точке цивилизации. Нам нравится это непрерывное движение к современной организованной жизни - мира, стремящегося к законности и порядку. Но у этого порядка есть своя цена и своя история. И эта история может вам не понравиться.
Рано или поздно при раскопках нижних слоёв археологических памятников на местах древнейших поселений взгляд неизбежно упирается в беспорядочную кучу человеческих останков. Некогда живых людей, которые любили и которых любили, а затем их изуродованные мёртвые тела стали символом нового порядка.
Сирийское городище Тель-Брак может похвастаться не только званием одного из самых ранних огороженных защитной стеной поселений, захваченных штурмом и уничтоженных врагом, но и статусом места массовой казни. Здесь между 3900 и 3600 годами до н. э. десятки мужчин и женщин были убиты, а затем в беспорядке свалены в яму. Я бы мог деликатно описать, что мы наблюдаем на их телах следы насилия и отсутствие признаков обычного погребального обряда. Мог бы, но не буду.
Зато ненадолго уведу наше повествование в долину Нила, где первые цари вроде Нармера любуются рядами обезглавленных связанных пленников. Именно такую живописную картину торжества насилия рисует нам знаменитый артефакт под названием «Палетка Нармера», датируемая периодом между 3200 и 3000 годами до н. э. И подобных свидетельств Древний Египет предоставит нам предостаточно вплоть до блестящей эпохи Нового царства.
Для просмотра изображений в хорошем качестве откройте его в отдельном окне
Вернёмся в Месопотамию, где почти в то же самое время, всего в нескольких сотнях километров к югу, в Уруке люди остро нуждаются в новом способе фиксации информации. Их поиски и старания приведут к созданию ранних форм клинописной письменности. Но это будет позднее, а пока мы видим использование визуального языка изображений: первые портреты исторических личностей и их деяний. От Урука до Сузианы на печатях и их оттисках древние мастера вырезали сцены сражений, штурма городов и организованного массового насилия.
Предводитель города-государства, так называемый царь-жрец, стоит перед связанными пленниками. Он олицетворяет собой всю многотысячную общину и попирает поверженных врагов ногами, принимая их беспомощность и покорность как нечто само собой разумеющееся. Я готов утверждать, что сцена не показывает конкретное историческое событие. Я уверен, что это декларация права сильного устанавливать свои правила через показную жестокость. Земледелие, скотоводство, строительство, металлургия и... страх. Насилие и страх как технология строительства цивилизованного мира.
В Пергамском музее в Берлине хранится артефакт под номером VA 10744. Это оттиск печати, найденной в слоях Урука V (поздний урукский период), где нет ярости схватки. Воины царя-жреца действуют спокойно, а пленники приняли свою судьбу. Здесь убийство пригодно для символической демонстрации. В Тель-Браке мы видим ранние образцы практики. Урук и его ускользающая от понимания империя демонстрируют рождение пропагандистского государственного образа: подчинись или мучительно умри!
Уруку это не помогло, и уже между 2900 и 2350 годами до н. э. Месопотамия представляла собой пёструю мозаику из экономически независимых городов-государств (не вполне городов и не вполне государств в современном понимании). Постоянный рост численности населения и нехватка плодородной земли обрекают эти так называемые номы на бесконечные войны. Одним из таких конфликтов была столетняя война между Лагашем и Уммой, где каждый из противников побеждал лишь затем, чтобы вскоре потерять плоды победы. Царь нома Лагаш по имени Эанатум утверждал божественную сущность своей власти, поскольку якобы сам бог Нингирсу «с великой радостью царственность Лагаша ему вручил». Но и здесь природное везение этого персонажа не закончилось: тот же Нингирсу заявил, что «Эанатум - власть имущий, чужие страны ему принадлежат». А что? Удобно! Не все были согласны с такими заявлениями царя Лагаша, и поэтому
«Эанатум ударил, 3600 (в значении множества) трупов нагромоздил, людей Уммы оружием поразил, горы трупов насыпал».
Я процитировал вам текст, который в знак своего триумфа приказал нанести на каменную стелу сам Эанатум. Мы условно именуем её Стелой коршунов (которые пожирают трупы врагов). Её сохранившиеся фрагменты вы можете увидеть в Лувре. Это очень важный и знаменитый свидетель новой теории идеологии государственного насилия. Люди из Лагаша свалили убитых ими людей из Уммы в курганы, потому что так хотело их божество. Ничего человеческого, ничего личного - лишь документ сакральной отчётности. Здесь нет никакой трагедии, как и в упоминаниях убитых пленников в других текстах как «срезанной фасоли». Вот так живые люди превратились в расчеловеченный «урожай», ожидающий, когда его снимут. Решительный шаг от безмолвных ям Тель-Брака.
В 2316 году до н. э. на политической сцене Месопотамии и всего Ближнего Востока появился новый игрок. Мы знаем его как Саргона Аккадского, основателя могущественной династии правителей из пока не найденного города Аккада (Агаде). Цари из Агаде претендовали на власть над всем миром городов-государств от Нижнего до Верхнего морей (от Персидского залива до Средиземного моря). Ничего, кроме насилия и устрашения, экономически автономным номовым политиям Месопотамии, Леванта и Анатолии они предложить не могли. Сам Саргон привёз поверженного соперника, царя Лугальзагеси, в священный город Ниппур в собачьей клетке: «Саргон, царь Аккаде, надзиратель Инанны, царь Киша, помазанный жрец Ана, царь Страны, великий энси Энлиля, разорил город Урук, разрушил его стены; бился с мужами Урука, покорил их; бился с Лугальзагеси, царём Урука, взял его в плен [и] доставил его в шейных колодках к воротам Энлиля». Это был акт публичного унижения врага! Затем жрецы бога Энлиля подтвердили право Саргона на титул гегемона - Лугаля Страны. Это было очевидное послание шумерским элитам.
Последующие аккадские владыки, Римуш и Нарам-Суэн, топят Месопотамию в крови мятежников, а затем с гордостью подсчитывают каждого из десятков тысяч убитых и казнённых:
«Римуш, царь Киша, в битве над Уммой и Адабом одержал победу. 8 900 человек он убил, 3 500 человек взял в плен... Он разрушил их города и стены. Из их тел он насыпал курган».
Некоторые великие древние города Шумера теряют большую часть населения. Для бюрократов в Агаде это лишь цифры в отчётах операций по поддержанию божественного порядка. Этими деяниями гордятся и преподносят их как успехи, но в конечном итоге в 2137 году до н. э. царство пало.
На рубеже III и II тыс. до н. э., в эпоху Третьей династии Ура и в период Исина и Ларсы, государственное насилие превращается в обычный инструмент управления. Царь Шульги (2094–2047 гг. до н. э.) разрушает города в предгорьях Загроса и угоняет население в рабство. Глиняные таблички фиксируют получение новых работников для царских имений. И всё! Больше нет нужды оправдывать свои действия волей Нингирсу или Энлиля. Рим-Син из Ларсы снова возводит курганы из тел убитых воинов. Теперь это следование «старым добрым» традициям времён легендарных царей прошлого: «Год, когда Рим-Син, царь, с помощью богов Ану, Энлиля и Энки, сразил Урук и захватил его жителей, насыпав гору из их воинов».
В старовавилонский период, в XVIII в. до н. э., знаменитый царь Хаммурапи при построении очередной месопотамской «империи» разрушает дамбы и затопляет земли врагов в царствах Мари и Ларса. Он называет это оружием богов (напоминает миф о Всемирном потопе, верно?). В то же время архивы Мари хранят письма с угрозами обезглавливания послов и описаниями казней местной знати. Дипломатия и бюрократия пропитаны кровью.
В период между 1845 и 1851 годами британец Остин Генри Лейард нашёл и раскопал несколько ассирийских городов, включая Ниневию и Нимруд. С открытием ныне всемирно известной царской библиотеки клинописных табличек царя Ашурбанипала перед исследователями предстал целый утерянный мир. Но это произошло не сразу. Вначале нужно было научиться читать клинопись, понять, на каких языках написаны тексты, и увидеть, что Ассирия - лишь завершающий этап тысячелетней истории культур бронзового века.
Зато барельефы с пытками и казнями из дворцов ассирийских царей вроде Ашшурнацирапала II были понятны сразу. Собственно, для этого их и создавали. И первые исследователи, и образованная публика поспешили ужаснуться жестокости древних ассирийцев, которые, например, отрубали пленникам кисти рук. Что творили колонизаторы в Бельгийском Конго в это же самое время - никого особо не интересовало.
Ассирийцы не делали ничего такого, чего бы ни делали их предшественники. Визуальный язык публичного демонстративного террора оттачивался поколениями: от Тель-Брака через Саргонидов и Хаммурапи, пока не достиг своего «совершенства» в раннем железном веке в Ашшуре.
Bahrani, Z. (2008). Rituals of war: The body and violence in Mesopotamia. Zone Books. Книга анализирует ритуальный аспект насилия в Месопотамии от шумерского периода до ассирийского, подчеркивая тело как символ власти; релевантно для понимания преемственности жестокости от Аккада к Ассирии, включая казни пленников и отчеты о подавлении мятежей.
Crouch, C. L. (2009). War and ethics in the ancient Near East: Military violence in light of cosmology and history. De Gruyter. Исследует этику войны в Древнем Ближнем Востоке, включая Месопотамию, с акцентом на космический и исторический контекст; напрямую относится к continuity традиций насилия от Шумера (например, войны Уммы и Лагаша) к ассирийским практикам.
De Boer, R. (2021). The Amorites: A political history of Mesopotamia in the early second millennium BCE. Oxford University Press. Исследование периода Исин-Ларсы и возвышения амореев. Автор анализирует письма и хроники, в которых зафиксированы случаи массовых казней элит захваченных городов и разрушения стен как акта символического «убийства» города-государства.
Foster, B. R. (2016). The age of Agade: Inventing empire in ancient Mesopotamia. Routledge. Автор детально разбирает надписи Саргона и Римуша, подтверждая их жестокие методы управления и практику «отчетов перед богами» о количестве убитых врагов.
Gresky, J., Bietak, M., Petiti, E., Scheffler, C., & Schultz, M. (2023). First osteological evidence of severed hands in Ancient Egypt. Scientific Reports, 13(1), Article 1077. Археологические доказательства практики отрубания рук как трофеев в Древнем Египте; релевантно как параллель к месопотамским традициям демонстративного насилия, подтверждая общие черты в древних цивилизациях Ближнего Востока.
Hamblin, W. J. (2006). Warfare in the ancient Near East to 1600 BC: Holy warriors at the dawn of history. Routledge. Обзор войн на Ближнем Востоке от предыстории до 1600 г. до н.э., включая Месопотамию; освещает ранние примеры, такие как осады в Уруке и аккадские завоевания, подчеркивая роль насилия в формировании империй.
Heimpel, W. (2003). Letters to the King of Mari: A new translation, with historical introduction, notes, and commentary. Eisenbrauns. Перевод архивов Мари (Старовавилонский период). Письма документируют угрозы физической расправы, депортации и тактику «выжженной земли» Хаммурапи и его современников.
Lafont, B. (2025). The army and warfare in the Ur III period: Institutionalized coercion. https://cdli.earth/articles/cdlj/2009-5 Исследование, посвященное военной машине Третьей династии Ура. За бюрократическим фасадом «справедливого государства» скрывалась система жесткого принуждения и массового уничтожения непокорных племен.
McMahon, A., Sołtysiak, A., & Weber, J. (2011). Late Chalcolithic mass graves at Tell Brak, Syria, and violent conflict during the growth of early city-states. Массовые захоронения в Телль-Брак как свидетельства раннего урбанистического насилия в IV тыс. до н.э.
Nadali, D. (2020). Representations of violence in ancient Mesopotamia and Syria. In P. Fibiger, R. Redfern, & M. J. Smith (Eds.), The Cambridge world history of violence: Volume 1. The prehistoric and ancient worlds. Cambridge University Press. Иконография насилия от Урука (печати с пленниками) до ассирийских рельефов; релевантно для визуальных свидетельств осад, казней и преемственности традиций в Месопотамии.
Richardson, S. (2025). Community and state violence in Middle Bronze Age Mesopotamia. Journal of the Economic and Social History of the Orient, 68(1). Баланс государственного и общинного насилия в бронзовом веке Месопотамии; относится к периодам Исина-Ларсы и Старовавилонскому, иллюстрируя жестокость как механизм управления, унаследованный от шумеров.
Sassmannshausen, L. (2020). Violence in the Old Babylonian period. In P. Fibiger, R. Redfern, & M. J. Smith (Eds.), The Cambridge world history of violence: Volume 1. The prehistoric and ancient worlds. Cambridge University Press. Насилие в эпоху Хаммурапи. Автор рассматривает применение смертной казни и жестоких телесных наказаний как отражение государственной идеологии, где царь - «пастух», имеющий право на насилие ради порядка.
Yoffee, N. (2020). Violence and state power in early Mesopotamia. In P. Fibiger, R. Redfern, & M. J. Smith (Eds.), The Cambridge world history of violence: Volume 1. The prehistoric and ancient worlds. Cambridge University Press. Роль насилия в формировании ранних государств Месопотамии от Урука до Аккада; подтверждает примеры массовых расправ, курганов из тел и отчетов о победах как инструментов власти.
Настоящая визуальная гипотеза внешнего облика основана на палеогенетических данных о происхождении населения Кикладских островов раннего бронзового века, а также музейной реплике древнего артефакта. Не является портретной реконструкцией конкретного человека.
Древние кикладцы - носители раннекикладской культуры бронзового века, населявшие острова Эгейского моря приблизительно в 3200-2000 гг. до н. э. Поселения на Кикладских островах основаны в период неолита, около 5000 года до н. э., а в раннем бронзовом веке кикладцы начали выращивать оливки и виноград в дополнение к ячменю и пшенице. В поселениях жило много людей, а свидетельства существования печатей (как на Крите и на материке) указывают на некоторую форму административной системы.
1/4
В раннем бронзовом веке кикладцы занимались прибыльным производством предметов из обсидиана, уникальных мраморных фигурок, бронзового оружия и инструментов, украшений из местной меди и серебра. Опираясь на достижения в судостроении, островные общины установили торговые связи с материком, Анатолией и Критом. Для своего времени кикладцы создали передовую культуру и очаг цивилизации в регионе.
Самым важным наследием загадочных островитян для мирового искусства считаются прославленные мраморные фигурки так называемых кикладских идолов. Обычно это обнаженные женские фигуры. Эти самые многочисленные и элегантные творения кикладского искусства имели религиозное назначение.
1/2
Фигурки-идолы передают человеческое тело в стилизованной и высоко абстрагированной форме. При этом глаза, рот и волосы неизменно раскрашивались, а тела часто украшались символическими изображениями. Значение этих символов остаётся неясным. Допустимо предположить, что символы, нанесённые на каменные идолы, отражали орнаменты и знаки, которыми древние жители Кикладских островов расписывали собственные тела в рамках культовых практик, смысл которых в настоящее время остаётся для нас неизвестным.
Постер формата А3 300 dpi: файл PDF готовый к печати Цветовая модель: CMYK Макет с вылетами: 3579 px × 5031 px Линия реза (A3): 3508 px × 4961px
Внимание! Изображение на файле постера не перекрывается надписью. Кроме того, имеется и реалистичное изображение той же сцены. По причинам цензуры все они находятся на Яндекс.Диске
