SallyKS

Но правды нет и выше

Есть у меня хороший приятель. Очень образованный (знает пять языков), на руководящей работе, ведет активную общественную жизнь, постоянно кому-то помогает. При этом он родом с Кавказа, очень строгой морали и на вид суровый и бескомпромиссный. Сначала от этих насупленных бровей незнакомые люди шарахаются, а потом их ну просто не оторвать от этих бровей. Потому что приятно общаться с умным и хорошо воспитанным человеком, да еще и добрейшей души.

И дернула его нелегкая (из соображений конспирации пусть он будет Ахмед) организовать в своем городе выездное мероприятие для профильных специалистов. Он и сам выступал с докладом. А одна из приглашенных женщин, взглянув на него, вдруг поняла, что она отныне не почвовед. Она – поэтесса. И будет посвящать все свои произведения Ахмеду. Такому суровому, что он явно изголодался по женской ласке. Ее стихи растопят его лед.

Сначала она подошла к Ахмеду по профессиональному вопросу. Шевелила губами и грудью. Моргала в такт его объяснениям. Но не услышала никаких «вах, жэнщина-пэрсик, пайдем шашлык-машлык кушать», никаких «вай, аслепну ат такой красаты». Как сладко он отчитал ее за слабое знание алюмосиликатов! Как решительно отверг ее предложения по поводу буртования гумусового горизонта!

От этой строгости она мысленно родила три стиха с рифмой «любовь – нахмуренная бровь». Подумала: может быть, по мне непонятно, что я жаждущая внимания женщина? В обеденный перерыв побежала в магазин. Купила обтягивающее платье с декольте, чтобы как-то подчеркнуть серьезность своих намерений. Сделала на голове начес методом сухого валяния. Подкралась к Ахмеду с другими уточняющими вопросами. Брови его сжались так плотно, что чуть не порвали кожу на затылке.

Нет, он не был недогадливым. Но не ожидал, что его мужская честь может оказаться настолько не в безопасности, ровно до тех пор, пока дома вечером не услышал звонок в дверь. Женщина и ее декольте пришли отдаться на милость победителя. Городок там маленький, Ахмед личность известная, поэтому узнать адрес почвоведческой поэтессе труда не составило. Проникла в подъезд и припала к любимой двери…

Ахмед заметался по квартире. Дети у него уже взрослые, живут отдельно, а жена как раз уехала к родственникам на Кавказ. Подобную ситуацию он счел крайне компрометирующей. Через дверь строго объяснил обожательнице, что впустить ее не может, потому что он, конечно, человек современный, образованный и даже атеист по религиозным убеждениям, но знакомств не ищет, а кавказская жена и многочисленные родственники его не поймут до такой степени, что лучше сразу тикать с села.

И женщина обхватила обеими руками неприступную дверь и застонала:

- Я зайду всего на минуту… Я просто хочу увидеть вас… Я просто хочу поговорить…

Тут и дурак поймет, что гостья настроена максимально серьезно, и если не сдаться добровольно, начнется родео со всеми прибамбасами, вплоть до эскимосского переворота обратным винтом. Соседи вышли и попробовали призвать женщину к порядку:

- Ахмед Сулейманович не откроет, он не такой! Он серьезный женатый человек!

- Вы не понимаете! – кричала обожательница, разрывая на себе декольте и слегка биясь о преграду между ней и любимым. – Я пришла просто поговорить! Я тоже не такая!

«Вай», - подумал Ахмед на всех пяти языках сразу. Он слышал неритмичные удары грудей о дверь и понимал, что минут через десять вся его родня, находящаяся в двух тысячах километров, начнет звонить с вопросами, какого баклажана тут происходит. Но фиг даже и с родней, просто скверный, пошлый, неприличный попадос на ровном месте. Кто бы знал, что его седые брови и извилистые морщины возбудят в ком-то страсть мощностью в три ебических силы. Мысль выйти на площадку и в резких выражениях отправить посетительницу куда подальше Ахмед быстро отмел. Героями не рождаются, ими хоронят. А у него на похороны еще не отложено.

Выход был только один. Ахмед пошел в гостиную. Там на видном месте лежал красивый кинжал, сердце воина, подарок от лучших мастеров. Хозяину защита, врагу смерть. Ахмед отодвинул кинжал и открыл бар, где хранилась непочатая бутылка подарочного коньяка. Он не пил десять лет после одного неприятного инцидента и поклялся не прикасаться к бутылке до глубокой пенсии. Но случай был экстраординарный. Решительно открыл драгоценный эликсир и налил рюмку с горкой.

Когда бутылка опустела наполовину, он так крепко спал, что не слышал, как обожательница завершила битье о дверь и начала кричать, что порезала себя ножом и истекает кровью (спойлер: врала). В два часа ночи ее забрала полиция. На мобильном утром было двадцать шесть пропущенных с родины.

Как на кладбище страшнее встретить маленькую девочку в белом платьице, чем здорового пьяного мужика с лопатой, так для редакции страшнее визит милой старушки, чем какого-нибудь матерящегося депутата. С депутатом мы справимся. А где в хрупкой бабушке кроется сто кило в крокодиловом эквиваленте, с первого взгляда не всегда определишь.

Пришла одна. Села. Вздыхает. Сразу понятно, что с живых нас не слезет.

- Мне восемьдесят шесть лет, - говорит. – Скоро умирать, - и один глаз платочком вытирает, а вторым зырк на нас – типа, кто из этих мудаков не жалеет бабушку?

Мудакам сразу стало понятно, что Создатель в непознаваемом промысле Своем наградил ее недюжинным здоровьем, и она еще на наших похоронах простудится.

Как выяснилось, у нашей гостьи около двух лет назад умер сын, одинокий мужчина, у которого было любимое живое существо – собака хаски. Бабушка с горя слегла, дочь за ней ухаживала. Женщины сразу поняли, что собаку не потянут, – этот голубоглазый дурак мощностью в два экскаватора требовал больше времени, сил и внимания, чем все остальное мироздание. И хаски передали в добрые руки. У его новых хозяев собственный дом с большим участком.

Казалось бы, все устроилось. Но через два года старушка опомнилась и захотела собаку вернуть. Новые хозяева отказали – и старушка пришла в редакцию требовать поддержки.

- Отдать собаку было большой ошибкой, но я находилась в очень плохом моральном состоянии, - сказала она. – А сейчас мне стало немного лучше, и я хочу собаку забрать, это единственная память о моем сыне.

Мы попытались объяснить, что не будет собака сидеть рядышком, вздыхать и умильно смотреть ей в глаза, завывая на мотив песенки мамонтенка. Хаски, привыкшая к жизни в большом вольере в сельской местности (у сына старушки она жила год, а у новых хозяев почти два), не согласится тихо лежать на коврике в квартире. Она сначала разнесет ее, а потом потребует еды и игр на свежем воздухе. С ней нужно гулять три часа в сутки, причем этот ураган будет бегать и требовать от хозяина активного участия во всех развлечениях. В общем, просто умрешь уставшим. И напоследок вспомнишь, конечно, сына, но не в смысле «у него были такие же голубые глаза», а в смысле «почему ты не мог завести рыбок или чихуахуа».

Но бабушка наши рассказы про потребности хаски в быту не слушала. Она твердила одно:

- Это собака сына, я хочу ее вернуть. Я готова судиться. Я уже судилась, дошла до Страсбурга и опять дойду.

Конечно, дойдешь. Даже добежишь. От нас до Страсбурга по автодороге всего три тыщи километров. Одному хаски на два дня прогулок, главное – за поводок держаться крепче, чтоб несло завихрениями. Левой держишься, а правой лоб-пупок-право-лево… Повторять до прибытия к месту назначения.

- Это моя собака, - упрямо повторила старушка. – Сын ее купил у заводчика, я наследница. Надо судиться – буду судиться.

Мы переглянулись и пожали плечами: надо судиться – кто тебе запретит? Мудаки, чоуж. Бабушка ушла злая. Накатала на нас жалобу, что мы неправильно ведем прием граждан и ее, ветерана труда, оскорбили равнодушием.

Хаски она из добрых рук все-таки вырвала с помощью прошаренного юриста, который обещал новым хозяевам возбуждение уголовного дела о присвоении чужого имущества. Собаку вернули. Как она жила в квартире – никто точно не знает. Гулять бегала одна, сшибая на своем пути детей, взрослых, деревья и малые архитектурные формы. В квартире орала. Когда соседи вызывали участкового, старушка вызывала скорую и ложилась помирать. Дверь открывала только медикам. Требовала батюшку и соцработника. Потом следы этой незаурядной женщины затерялись во множестве других журналистских тем.

Было дело лет пятнадцать назад. Позвонила в редакцию женщина из сельской местности: ее мама ушла жить в сарай, потому что в доме стало тесно, и отказывается возвращаться. Как нуждающуюся в улучшении жилищных условий, бабушку, конечно, поставили в очередь, но в общую, после сирот, погорельцев и других льготников, так что переселиться при жизни она могла только если бы неизвестная науке чума выкосила половину района.

Мы приехали на место событий, удостоверились: так и есть, бабушка обжила сарай, небольшой, но с двумя окошками. Родные и близкие – дочь и трое внуков – сказали, что вынуждены были ей помогать, потому что она все равно не возвращалась в дом. Обили стену чем-то утепляющим, крышу – чем-то непромокающим. Выделили ей диванчик потертый, обогреватель ржавенький, стол колченогий. Еще бы подарили бабушке сланцы из пластиковых бутылок, как у африканских детей, и картина несчастности и бесприютности была бы завершенной. Так сказать, сначала мы были бедные, а потом нас обокрали.

Соседи подтвердили, что бабушка уже месяц так живет.

И вот с чего ее торкнуло. Лет двадцать назад сама бабушка, пока была еще не бабушка, приехала в наш регион из бывшей союзной республики. Ее приютила дочь в доме мужа. В семье трое детей. А домик, на минуточку, маленький, полторы комнаты. Дети росли, места больше не становилось, и вот старшая внучка этой бабушки забеременела. Но расставаться с девичьей волей (то есть сваливать из этой коммуналки) не планировала. И бабушка решила жертвовать собой.

Глубоко тронутые человеческой трагедией, мы, журналисты, решили помочь во что бы то ни стало. Организовали делегацию из главы района и прокурора. Они приехали уговаривать бабушку не дурить и вернуться в дом дочери и зятя. Но бабушка раскинула руки в своем сарае и присохла к нему, как жареная рыба к сковородке. Мол, спасибо за внимание, но разговор окончен.

Глава развел руками: мы не можем дать жилье бабушке в обход других страждущих, нам тогда прокуратура тоже даст жилье и казенные несбалансированные харчи. Прокурор важно кивнул.

И мы поняли, что только от активности прессы зависит судьба бабушки. Лето пролетит быстро, с первым снегом ее сдует ураган болезней и немощи. Главный редактор обзвонил всех крупных рекламодателей. И один оказался чутким и непрактичным: он привез бабушке настоящий строительный вагончик – с кухней, туалетом и водонагревателем! И помог подвести к нему воду и электричество. Бабушка схватилась за сердце и приготовилась не дожить до новоселья, но превозмогла. Благодарила спонсора и обещала поставить за него свечку, а нашу газету никогда не класть в кошачий лоток.

Усталые, но довольные, вернулись журналисты в редакцию. Прошло года два.

И тут выяснилось, что бабушка если и поставила свечку за нашего спонсора, то только ректальную. В районе сменилась власть, и несчастная бездомная пришла к новому главе с теми же словами: очередь на жилье никогда не подойдет, просила добрых людей помочь, а они дали мне этот вагончик, как собаке будку, условий никаких… Бабушка обещала писать жалобы президенту и генеральному прокурору. А дело было перед выборами. И администрация сделала бабушкину нужду своим знаменем: привлекли местный колхоз (довольно богатенького буратино), депутатов – и выкупили квартиру в четырехквартирном доме в соседней деревне! Президент так и не узнал, какие сволочи, бросающие старушек на произвол судьбы, живут в этом районе.

Через пару месяцев, когда бабушка должна была уже устроиться на новом месте, приехали ее снимать журналисты – типа, какая радость пришла к этой пожилой избирательнице ни с того, ни с сего, слава добрым людям. А бабушки по новому месту жительства не оказалось. Двери открыла и сразу же захлопнула, увидев камеры, ее внучка, беременная вторым ребенком.

Бабушка, как рассказали соседи, вернулась в свой вагончик.

Иногда проснусь утром и слышу, как где-то внутри начинает бить шаманский бубен, сзывая мамины гены проявить себя. Гены торжественно молвят, что никакое добро не должно пропасть. И тогда я лезу в закрома и сусеки – скрести невостребованное, чтобы выгодно продать его на Авито. Ну, сто рублей вместо ничего – это же выгодно?..

Однажды из глубины сусек выпали нераспечатанные коробки с кружевными трусами. Не знаю, какие нездоровые мысли одолевали меня, когда я их покупала, но морок сошел, стоило за них заплатить. Я тогда воровато закопала их в дальнем углу и продолжила жить обычной безразвратной жизнью. И ничто в моих чреслах не томилось и не требовало сеточек, розочек, бантиков, шантильи, фестонов, гипюров и прочих излишеств.

Это был очень, очень необдуманный поступок – взять и выставить такое приданое на Авито. Что-то мне подсказывало, что никакой нормальный человек покупать даже новые трусы с рук не будет. В принципе, я оказалась права. Не предусмотрела только, что все остальные ринутся бороться за эти сокровища.

Мой аккаунт из безликого источника сумок, шарфиков и бижутерии стал аналогом порнхаба без регистрации и смс. Посыпались запросы ошалевших граждан, осознавших, что я в данный момент не отвлеченный какой-то «продавец», а женщина с чреслами, сидящая в ожидании покупателей без трусов, а под одеждой и вовсе голая.

Написало несколько мужчин, которые приглашали приехать к ним домой с этими трусами. Обещали оплатить такси, а если буду сильно настаивать – что-нибудь из кружевного купить. Я одного спросила в чисто социологических целях: а он уверен, что я ему понравлюсь, ведь аккаунт без фото? Он ответил, что страшные бабы красивые трусы не покупают.

Другой сказал, что подъедет сам куда я скажу и купит сразу все трусы. «А вы не хотите сначала уточнить размеры своей дамы? Тут три разных размера», - намекнула я. «Моя женщина – это вы!» – бодро ответил он и поклялся выкупить все это приданое для меня же, чтобы мне, бедной неимущей сироте, больше не пришлось распродавать с себя последнее.

Я думала, это и были те самые легендарные ебаньки, о которых так много пишут в соцсетях. Глупейшая ошибка. Эти были вполне нормальные. Даже не просили, как следующие, примерить прозрачные шортики, чтобы иметь представление, какой кондиции чресла подходят под конкретную модель. Вдруг она под квадратные. И не предлагали полюбоваться, как гипюр будет смотреться на их собственном пердимонокле.

Кульминационную часть обеспечили граждане обоего пола, которые заявили, что готовы купить мои трусы, и даже на сто рублей дороже, только не эти, безо всякой индивидуальности, а ношенные и нестиранные. Я поклялась, что по идейным соображениям трусов вообще не ношу, а эти подкинули враги, которые пытались меня оклеветать.

Когда я закрыла страницу на Авито в тот день, у меня был вид кота, впервые познакомившегося с пылесосом. Даже смотреть на те кружевные трусы в коробках я не могла. Казалось, мои девственные очи моментально погрузятся в самую пучину разврата и уже не будут прежними. И я отреклась от этого лота.

А вот мою маму такими мелочами, как неудобства ради выгодной сделки, не прошибить. Когда она повредила руку на даче, все равно поехала продавать черную смородину, которой вырастает много, а желающих есть не находится. У милой пожилой женщины с забинтованной рукой раскупали в два раза быстрее, чем обычно. И на сто рублей дороже.

P. S. А не так давно моя мама хотела продать свою вторую шубу. Попросила сделать ей аккаунт на Авито. Я спросила, готова ли она к сообщениям типа «приезжай ко мне в ней на голое тело». Мама подумала. И спросила: «А ты можешь ее в своем аккаунте выложить?»