Я двигался в этом пьяном стиле, раскачиваясь из стороны в сторону, как корабль в шторм. Мои шаги были неровными и непредсказуемыми — я мог шагнуть влево, когда все ждали, что пойду вправо, или застыть на месте, когда логика врага требовала от меня движения. Анактоны стреляли очередями, их плазменные сгустки проносились мимо, оставляя за собой дымящиеся следы в воздухе, но ни один не достигал цели.
Маша металась между этими полуроботами, используя преимущества своего класса Танцора Смерти. Её глефа пела в воздухе, описывая дуги, восьмёрки и спирали. Она не просто сражалась — она танцевала, и каждое движение этого танца было смертельным для врага.
Вот она бросилась на двоих анактонов, стоявших слишком близко друг к другу. Её тело выгнулось в немыслимом изгибе, пропуская над собой синхронный залп плазмы, а глефа, описав полный круг, разорвала обоим киборгам горловые сочленения. Головы отлетели в разные стороны, и из обрубков шеи хлынула чёрная, маслянистая жидкость.
Софа использовала револьверы в качестве оружия ближнего боя. Она взяла их за дула, и колотила роботов рукоятями, целя в сенсоры, в шарниры, во все те места, где броня была тоньше. Каждый удар сопровождался глухим, металлическим звоном, искрами и треском разрываемых проводов.
С другой стороны девушку прикрывал Алдрик. Он стоял, широко расставив ноги для устойчивости, и его щит, что мы сделали из зеркал и магии Мирабель, неплохо сдерживал плазму. Сгустки попадали в зеркальную поверхность, отражались от неё и уходили в сторону, прожигая кору и траву.
Мирабель создавала щиты, чтобы защитить себя или того, кто окажется рядом. Её жезл светился тускло, с перебоями — она выкладывалась на полную, тратя последние остатки маны, — но каждый раз, когда плазма летела в её сторону, перед девушкой возникала мерцающая, полупрозрачная стена, которая гасила удар.
Я подумал, глядя на это, что надо бы Софе набойки приделать к рукоятям револьверов. Или какие-то шипы, чтобы пробивать броню или толстый хитин. Что-то вроде кастета, только для стволов.
Движения Стрелка Гилеада были грубее, чем у Маши, но всё ещё не лишены изящества — в них чувствовалась расчётливость, выверенность и точность. Она не тратила лишних движений, а каждый удар был направлен в уязвимое место — в голову или в центр грудной пластины.
Вот она подскочила к одному анактону, уходя от его атаки кувырком через голову, и на лету всадила рукоять револьвера в его сенсорный блок. Тот взвизгнул, заискрил, и она добила его контрольным ударом в затылок.
Затем она перекатилась к другому, уходя от выстрела третьего, и с разворота, не глядя, вогнала второй револьвер в его шейное сочленение. Механизм хрустнул, и киборг рухнул, разбрасывая искры.
Старший, командир, если судить по более массивному корпусу и дополнительным антеннам на голове, стоял позади своей группы, откуда и произнёс громким механическим голосом, лишённым эмоций:
— Объект №75e10x501i, ваше сопротивление бесполезно. Вы окружены. Рекомендую сдаться добровольно, дабы избежать ненужных потерь среди ваших спутников.
Очередной анактон рухнул, когда я, вынырнув из-за его спины, всадил оба клинка в его позвоночник, где проходил основной кабель питания. Киборг замер на секунду, его глаза мигнули и погасли, а потом он рухнул ничком, разбрызгивая масло.
— Алдрик! — я крикнул, уворачиваясь от сгустка плазмы, который прошёл в сантиметре от моего уха, обжегши кожу.
Рыцарь понял без слов. Он увидел киборгов, уже направивших свои бластеры на Софу и Луку с его сыном — те стояли слишком открыто и уязвимо.
Несмотря на тяжесть доспехов, Алдрик мощным, рывком переместился к двум анактонам. Его щит со всей силы врезался в одного из них, отбрасывая того на дерево с такой силой, что кора треснула, а корпус киборга вмялся внутрь. Не дав врагу опомниться, рыцарь развернулся и рубанул мечом второго наискось — от плеча до бедра. Лезвие, светящееся синим, прошло сквозь металл и анактон развалился на две половинки, заискрив и взорвавшись мелкими деталями.
Софа пнула под колено одного из анактонов, от чего тот издал механический крик, похожий на жалобный, протяжный скрип железа. Система равновесия киборга дала сбой, он зашатался, и девушка, не теряя времени, просто вырвала ему механическую голову вместе с искрящимися проводами, что тянулись из шеи. Глаза анактона мигнули и погасли, и он рухнул грудой бесполезного металла.
— Сзади! — раздался крик Алексея.
Маша, пусть и была Танцовщицей, опыта ей пока не хватало. Она расправлялась с двумя роботами, её глефа мелькала с невероятной скоростью, и она уже почти закончила разбираться с третьим, когда один из анактонов, что прятался за деревом, выстрелил в землю перед девушкой.
Взрывной сгусток плазмы разрыхлил почву, подняв облако пыли и дыма. Маша пошатнулась, закрывая лицо рукой, и в этот момент следующий снаряд угодил ей в бок.
Она негромко, почти беззвучно, ахнула и упала на землю, как подкошенная. Её глефа выпала из ослабевших пальцев и откатилась в сторону, оставляя за собой глубокую борозду в мягкой почве.
Лука дернулся к ней. Он сбил прикладом винтовки одного из роботов, который оказался на его пути, удар пришёлся в сенсорную панель, и дезориентированный киборг замер, а когда тот упал, разведчик без лишних церемоний всадил нож в его шейное сочленение, перерубив кабели одним точным, выверенным движением.
Маша лежала, зажимая раненое ребро рукой. Её лицо исказилось в гримасе боли, зубы сжались так, что чуть не хрустнули, и на лбу выступила холодная, липкая испарина. Лицо побледнело так, что даже губы потеряли цвет и стали почти синими.
Лука рухнул перед ней на колени. Он резкими, судорожными движениями, закинул винтовку за плечо и подхватил девушку на руки. Чуть сгорбился и, повернувшись спиной к анактонам, бросился бежать к Твичу, который засел за толстым деревом.
— Мира! — выкрикнул я, продолжая крутиться между пятеркой анактонов, которые окружили меня, пытаясь взять в кольцо.
— Она еле дышит! — шёпот Луки был резким, прерывистым, холодная дрожь страха переплеталась в нём с горячим пламенем ненависти, прожигающим его тихий голос.
— Скорее, девочка! — крикнул рыцарь и, развернувшись на пятках, убил двух анактонов — одного щитом, размозжив ему корпус, другого — своим двуручным мечом, который он держал одной рукой, как лёгкую трость. Лезвие вошло в грудную броню, пронзило механическое сердце и вышло с другой стороны, и киборг повис на нём, дёргаясь в предсмертной агонии, прежде чем Алдрик стряхнул его ударом щита.
— Там... с той!.. Ааа!.. — крик Алексея прервался.
Тяжелый сгусток новой плазмы ударил ему в грудь. Я видел, как парня отбросило назад, как его спина выгнулась, как лицо исказилось в гримасе невыносимой боли.
В моих висках тяжело стукнуло сердце — раз, другой, третий. Дыхание чуть сбилось от еле сдерживаемых эмоций, которые требовали выплеска. Каждый мускул непроизвольно напрягся, когда я увидел парня, падающего спиной на зелёную, мягкую траву, которая уже начала пропитываться его кровью.
— Объект... — прозвучал очередной механический голос командира.
Я замер на секунду — всего на секунду, — но этого хватило, чтобы потерять ритм. Моя «мерцающая» походка сбилась, стала обычной и предсказуемой.
Несколько электрических сеток вылетели из устройств на поясах анактонов. Они развернулись в воздухе, как паутина, и полетели в мою сторону. Я попытался увернуться — но не успел.
Сетки обмотали меня с ног до головы, стянулись, заискрили. Электричество — высокое напряжение, смертельное для обычного человека — ударило по телу.
— Аааааархх... — вырвалось из меня, но я не закричал, а скорее зарычал, стиснув зубы. — Твою... мать!..
Судороги сковали моё тело — мышцы напряглись, свело руки и ноги, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Разряд был такой силы, что зубы скрипнули, едва не лопаясь от давления. На лбу и шее вздулись тяжёлые, пульсирующие вены, глаза покраснели — кровь прилила к сетчатке, застилая взгляд красной пеленой. Дыхание оказалось сковано, будто кто-то сжал мою грудную клетку стальными обручами.
Адаптация подключилась мгновенно. Она боролась с электричеством, снимала эффекты шока, возвращала контроль над телом. Но медленно...
— Д-Димо-о-о-н! — хрипел Твич, лежа за деревом. Его голос был слабым, прерывистым, но он держался, не позволяя себе потерять сознание.
Алдрик сражался с пятеркой роботов, которые наседали на него со всех сторон. Плазма оплавила его доспехи на плече, на боку, на бедре. Металл почернел, пошёл пузырями, а из-под него виднелась обугленная подкладка, местами обнажающая кожу, которая пузырилась от ожогов.
Лука в это время перематывал обожжённый бок Маши. Бинты ложились поверх раны, пропитываясь сукровицей. Мирабель сосредоточенно шептала молитвы и направляла магию лечения. Её жезл светился тускло, с перебоями, и из носа девушки текла тонкая струйка крови. Венка надулась на лбу, пульсируя в такт сердцебиению, а руки тряслись от перенапряжения — каждая её мышца дрожала, и каждое движение давалось девушке с трудом.
Софа уже была рядом с ними, помогая Луке перевязывать Твича. Её пальцы двигались быстро, умело, будто она уже привыкла к этому запаху крови и страха. Глаза то и дело метались от раненых на меня и рыцаря. Её губы были плотно сжаты, но помочь всем одновременно не мог никто из нас.
— Гххрх... — из моего горла вырывался низкий, гортанный хрип, чем-то напоминающий звериный.
Я преодолевал судороги всеми силами. Напрягал мышцы плеч, спины, живота. Рвал электрические сети, которые держали меня, как в тисках. Провода трещали, искры летели в разные стороны, и я чувствовал, как Адаптация помогает мне, как она постепенно, шаг за шагом, берёт верх над электричеством.
Софа встала возле дерева, прижавшись спиной к коре, держа револьвер на вытянутой руке. Прикрыла глаза всего на секунду, чтобы сосредоточиться иотключиться от шума боя.
Я видел, как поля её шляпы скрывают лицо наполовину и отбрасывают тень на скулы. Видел, как плотнее сжались её губы, став тонкой, бледной полоской. Видел, как дрогнула её рука — всего чуть-чуть, едва заметно.
Серебряная пуля, совершенно бесполезная против машин, но сейчас не это было важно — пролетела вскользь рядом со мной. Рикошетом от корпуса одного из анактонов она изменила траекторию и разорвала одно звено сетей.
— Хаааа!.. — выдохнул я, чувствуя, как ослабла хватка сеток.
Из последних сил я рванул корпусом, ломая оставшиеся звенья. Провода лопнули, искры посыпались на землю, и я вскочил на ноги, тяжело дыша.
Механические голоса зазвучали с тревожными нотками — будто в их лишённом эмоций мире вдруг включилась сирена тревоги.
— Сопротивление бесполезно! — заладили они. — Немедл...
Мой клинок воткнулся в шею ближайшего анактона под основанием головы, где проходил главный кабель. Я резко рванул меч вверх, с силой, и весь механический конструкт киборга развалился на части.
Все оставшиеся киборги, коих было всего семеро, теперь были увлечены только мной. Они забыли о раненых, о рыцаре, о девушках. Их программы переключились на главный приоритет — поймать объект. Любой ценой.
Я бросил быстрый благодарный взгляд на Софу, она его поймала. Козырнул мечом — так, как делал это когда-то в другой жизни.
— Ты ж моя хорошая! — крикнул я.
Она ответила неопределённым взглядом, в котором смешались и облегчение, и тревога, и что-то ещё. Она перехватила револьверы для ближнего боя. Рукояти вперёд, пальцы на спусковых крючках — готовая сносить кабины с вертухи.
Рыцарь уже был сильно ранен и стоял, опираясь на одну ногу, прикрываясь щитом, который уже почернел от плазмы и был покрыт глубокими, обгоревшими бороздами. Его доспехи еле держались — на них не было живого места, металл оплавился, подкладка обуглилась, а из-под неё виднелась красная, воспалённая кожа.
— Я иду! — крикнул я и в низкой стойке, «мерцающей» и хаотичной, обманчивыми шагами бросился к рыцарю на помощь.
— Я... Мира!.. — хрипел он, падая на траву. — Защити... Я справ...
Когда я вновь закружился в танце смерти, мои клинки пели, описывая узоры в воздухе, Софа короткими перебежками зашла за спины анактонам. Она двигалась бесшумно, как тень, и киборги, занятые мной, не замечали её.
Когда я добивал последних из окружения, Софа отвлекла командира. Она выскочила из-за его спины, ударила в сенсорный блок, временно ослепив киборга, и отпрыгнула назад.
Командир попытался в последний раз меня образумить.
— Объект №75e10x501i, — заговорил он своим лишённым эмоций голосом, но в нём уже чувствовались нотки, похожие на программный сбой, — ваше сопротивление бессмысленно. Сдайтесь. Вы не можете...
Вместо этого ответил ему градом резких, хаотичных атак, каждая из которых сбивала его концентрацию, заставляла отступать и защищаться. Клинки стучали по его металлическому корпусу, высекая искры и оставляя глубокие царапины.
Робот сменил тактику. Он убрал ручные пушки, они сложились и ушли в предплечья. И вместо них выдвинул электрические дубинки, искрящие электричеством. Они гудели, как трансформаторы, и обещали незабываемые ощущения, если я пропущу хоть один удар.
Софа ударила его под колено ногой со всей силы, и анактон пошатнулся. Я тут же всадил клинок в сочленение локтя, где броня была тоньше всего, и отломал ему одну руку. Механические пальцы дёрнулись, заискрили, и дубинка упала на траву.
— Нету ручек, — усмехнулся я, отступая на шаг, — нет конфетки.
Командир замер. Его сенсоры бегали по моему лицу, рукам и клинкам, но он не мог атаковать. Программа слегка заглючила и искала новые алгоритмы для боя.
Я шагнул вперёд, уходя от его отчаянной атаки второй дубинкой, и вонзил оба клинка в его грудную пластину. Металл треснул, разошёлся, как яичная скорлупа, и я, провернув лезвия, разорвал его механическое сердце на части.
Анактон рухнул, заискрил, его глаза мигнули последний раз и погасли.
— Дима? — Софа подошла ко мне, её дыхание было тяжёлым и прерывистым. — Ты... ой, у тебя рука...
Она быстрым движением чётко закинула револьверы в кобуры и тронула мою руку. Пальцы её были горячими, они легли на обожжённую кожу, и я дернулся.
— Да я... — я скривился от боли. — Вот же зараза...
Глянув на свои руки, я увидел ожог с пузырями, которые уже начали лопаться. В пылу боя мне было плевать — адреналин заглушал боль, — но сейчас последствия дали о себе знать. Рука горела и пульсировала, и каждое движение отдавалось острой, режущей болью.
Я взмахнул клинками, стряхивая с них механическую кровь, и закинул оружие в ножны одним слитным движением.
Пришлось снять куртку — повреждённая кожа не должна была соприкасаться с грубой тканью. Я стянул её через голову, скривился, когда рукав задел ожог, и бросил куртку на землю.
— Как там наши? — спросил я, вынув из рюкзака пахучую мазь, что мы взяли в замке вампиров.
— Стабильно... — Софа посмотрела в сторону дерева, где лежали раненые. — Ой, а если появятся новые?
В её больших зелёных глазах была искренняя обеспокоенность. Пусть она и забыла прошлое — все моменты, которые нас сближали, — но она успела привязаться к нам заново. К Луке, к Маше, к Твичу, к его бесконечным историям. И ко мне — наверное.
Я подошел к рыцарю, придерживая бок, который тоже болел от полученных повреждений. Несколько ребер неприятно ныли при каждом вдохе, отдаваясь тупой, пульсирующей болью в позвоночник. Алдрик упер меч в землю, лезвие его тяжелого меча вошло в мягкую лесную почву на несколько сантиметров. Он тяжело прерывисто дышал, шлем валялся рядом. Его доспехи в некоторых местах оплавились и приклеились к телу, и я видел, как при каждом вдохе рыцаря его грудь вздымается с усилием, будто на его плечах лежит тяжесть всего мира. Изо рта у него текла пузырящаяся кровь и смешивалась со слюной, пузырилась на губах и стекала по подбородку, капая на кирасу.
Он слабо шевелил губами, читая молитву, которую я слышал от него уже не раз. Слова были незнакомыми, на его родном языке, но в них чувствовалась сила и вера, и что-то нерушимое. Система по какой-то причине эту молитву не переводила на наш язык. Софа закусила губу, не зная, как ему помочь. Ее руки безвольно висели вдоль тела, пальцы сжимались и разжимались, будто она хотела что-то сделать, но не знала — что.
— Мира! — я обернулся и позвал девушку, которая отвлеклась от лечения Алексея и Маши. Она сидела на коленях, но когда услышала мой голос, мгновенно вскинула голову, увидела состояние Алдрика, прижала ладони ко рту и сломя голову бросилась к нам, спотыкаясь о корни и кочки, путаясь в длинном подоле платья.
Я присел на корточки рядом с рыцарем, чувствуя отвратительный, тошнотворный запах паленой плоти и оплавленного металла. Вонь была такой сильной, что першило в горле, а глаза начали слезиться. Алдрик слабо повернул голову в мою сторону, его мутные глаза, затянутые пеленой боли, узнали меня, и он попытался улыбнуться. Получилась кривая, жалкая гримаса.
— Их нужно снять, — я дотронулся до наплечника, который оплавился и прикипел к коже. Металл был горячим, и я отдёрнул руку. — Алдрик?
Пусть я и обратился к нему, но он уже, казалось, не слышал.
— Щас... — прошептал он заплетающимся языком. — Мира уже рядом...
Рыцарь поднял голову — это стоило ему больших трудов, лицо побагровело от напряжения, изо рта пошла кровь сильнее. Рука, лежавшая на рукояти меча, скользнула по полированной стали, пальцы разжались, и он чуть не упал лицом вниз. Я подхватил его за здоровую часть доспеха, но он вырвался, почти сознательно, и сам улегся на спину, на мягкую лесную траву, разбросав руки в стороны.
Подбежала Мирабель. На ходу она высвобождала зеленую магию лечения, и её жезл засветился ярче, чем когда-либо за последние часы. В этой магии летали призрачные листочки каких-то незнакомых растений — они кружились вокруг набалдашника, мерцали, переливались, создавая иллюзию, будто девушка держит в руке маленький, живой сад.
— Ой... простите... — она бормотала, опускаясь на колени рядом с рыцарем, не обращая внимания на то, что её платье промокло и испачкалось. — Я... я... сейчас!..
Она протянула руки к рыцарю, жезл засветился ярче, и зелёные нити магии потянулись к его телу, впитываясь в кожу и раны.
Глаза рыцаря смотрели ясно, с той осознанной ясностью, которая бывает у людей, принявших смерть. Сквозь страдание в них угадывалась уверенность — спокойная, неумолимая, как течение реки.
— Мира... — он поднял руку и латной перчаткой легонько коснулся её пальцев, перебирающих жезл. — Оставь...
— Нет! — воскликнула Мирабель. — Сэр Алдрик!.. Пожалуйста! Как же я...
Она всхлипнула, её плечи задрожали. В её голосе было столько отчаяния, что у меня защемило сердце. Она не хотела и не могла в это верить.
Я видел в этих серых усталых глазах паладина, с серебристой искоркой, которые видели так много смертей, что, наверное, сбились со счёта, — что это его окончательный выбор. Не паника, не отчаяние, не слабость. Спокойное, взвешенное решение человека, который видел достаточно, чтобы знать — когда пора уходить.
Я такое видел. И много раз. Я сидел рядом с умирающими в разных мирах, под разными небесами. И пытался отговорить таких людей. И прямо сейчас это решение нужно просто принять.
— Мира... — я коснулся дрожащего плеча девушки.
Она подняла на меня свои большие серые глаза. В них стояли прозрачные, тяжёлые слёзы, они просто стояли, застилая взгляд. И бесконечная печаль, которая не умещалась в этом маленьком, хрупком теле.
Девушка вытерла тыльной стороной ладони кровь из носа, оставив на щеке грязный развод, и всхлипнула:
— Я... я... всего лишь... лечить же надо было...
— Де... — Алдрик коснулся шеи, нащупывая маленькую подвеску, спрятанную под воротом. — Кха-кха... Девочка...
От рывка щёлкнул замочек цепочки, и он положил кулон на свою широкую ладонь. Кулон был маленьким, простым латунным. Внутри кулона была память, которую он носил с собой и хранил.
Слабеющий голос Алдрика на миг прервал её всхлипывания. Мирабель подалась вперед, она почти упала на грудь рыцаря, и посмотрела ему в глаза с надеждой. Надеждой на чудо — и что всё будет хорошо.
Он смотрел в её глаза — долго, внимательно, будто запоминал их навсегда, — и слабо улыбнулся. Положил ладонь с кулоном поверх её руки, слабо сжал пальцы.
— Теперь они... — он запнулся, сглотнул кровь. — Ты посмотри... Ну куда я в этом... мире...
— Нет! — запричитала Мирабель, сжимая его слабеющую руку обеими своими. — Вы... сэр Алдрик!..
Её голос сорвался на крик, но крик этот был тихим, почти беззвучным — рыдания душили её и не давали говорить.
— Мира... — Алдрик едва шевелил губами. — Кха... Я устал...
— Но... ведь когда-то всё это!.. — не теряла она надежды. Искала аргументы, искала причины, искала способ заставить его бороться.
— Нет, девочка... — он покачал головой едва заметно. — Кха-кха... Дима.
Его взгляд — всё ещё живой, всё ещё твёрдый — нашёл мои глаза.
— Позаботьтесь... — он замолчал, собираясь с силами. — Она... достойна жизни...
Латная перчатка упала на траву. Ослабевшие пальцы, которые несколько минут назад сжимали меч, не смогли больше держать девичью руку. Алдрик уронил её мягко, как роняет мать руку уснувшего ребёнка.
Из его ладони выпал кулончик, он выкатился, звякнул о камень и замер.
— Нет! — закричала Мирабель. — Аааааа!.. Ааааа!..
Она упала на грудь рыцаря, обхватила его руками, прижалась щекой к уже холодеющему металлу. Она громко всхлипывала, её плечи ходили ходуном, и сквозь рыдания она пыталась его звать:
— Сэр Алдрик!.. Простите!.. Нет!.. Ааааа!..
Я молча смотрел на лежащего воина. На того, кто посвятил всю свою жизнь служению своему ордену, кто верил в богов и в справедливость, кто защищал слабых и карал сильных. Кто пришёл в чужой мир, сражался с чужими врагами и умер на чужой земле, под чужим небом, среди чужих людей.
В моей груди растекалась пустота, которую вряд ли получится заполнить простой дыхательной техникой или медитацией. Пустота, которая напоминает о том, что жизнь хрупка. Что она заканчивается. Что каждый бой может стать последним.
Позади послышался шорох травы — кто-то осторожно, стараясь не шуметь, приближался. По шагам я узнал Софу. Она осторожно присела на корточки сначала на одну ногу, потом на вторую, и села на колени рядом с Мирабель и рыцарем.
Софа протянула руку, чтобы коснуться магички — открыла рот, но сказать так ничего и не смогла. Слова застряли в горле. Она отвела взгляд в сторону, сжала руку в кулак, вернула к себе и прижала к груди, а сверху положила другую руку, будто пыталась унять сердцебиение.
— Мира... — осторожно обратилась она к девушке. — У нас... мы не знаем, как у вас заведено...
Мирабель всхлипнула. Её слова было тяжело разобрать сквозь рыдания, но, сдерживая всхлипы и вытирая слёзы, она обратила свои заплаканные, покрасневшие глаза на Софу.
— Он с детства... — её голос прерывался, срывался. — Хнык-хнык... никогда не покидал поста... А теперь... за что?!
Я хотел что-то сказать — не знаю, что, какие-то слова утешения, — но... дерьмо. Никогда не умел успокаивать горюющих людей. А тем более девушек. Мои слова всегда казались мне фальшивыми, чужими, и какими-то неправильными. Я мог убить врага, мог вылечить рану, мог принять правильное решение в бою. Но сесть рядом с плачущим человеком и что-то сказать — не мог.
Софа поймала мой взгляд и без слов дала понять — уходи. Я всё понял и поднялся, чувствуя, как затекли ноги. Отошёл в сторону, оставляя их наедине с горем.
Я собрал камни опыта с анактонов, даже не смотрел, сколько в них опыта. Механическая кровь, масло и озон — запах всего этого прилип к пальцам, и мне казалось, что он никогда не ототрется.
На поляне было тихо. Лука положил голову Твича на свои колени и слабо покачивался, как маятник. Он что-то шептал, едва шевеля губами.
Я видел, как слабо поднимается грудь парня, но каждый вдох давался ему с трудом, каждый вдох был с хрипом и свистом. Было понятно, что даже его усиленный организм может не справиться.
Маша лежала рядом. Под её головой был рюкзак, но лицо её было не таким бледным, как у Твича. Дыхание более ровным и размеренным.
Ожог парня был страшным. Плазма прожгла кожу, задела мышцы и ребро. Края раны обуглились и почернели, от них пахло горелым мясом. Если не остановить воспаление и не залечить рану в ближайшие часы — инфекция пойдёт в кровь, и тогда даже магия не поможет.
— Он... выживет... — тихо произнес Лука, не поднимая головы. Последняя надежда в его голосе вытеснила привычную уверенность.
— Обещаю, — я даже не думал, что говорю. Слова вырвались сами, помимо воли. — Обещаю.
Я опустился на корточки рядом с ним и произнес низким, сдавленным голосом, который должен был звучать уверенно:
Я положил рядом свой рюкзак с прожжёнными боками. Вынул оттуда ступку, чтобы натолочь нужных трав. И кожаный кисет, затянутый шнурком, внутри которого было несколько отделений для реагентов.
Не тратя больше времени на разговоры, я отправился в лес.
Сколько ещё таких битв предстоит пережить в будущем? Сколько людей придется потерять? Сколько раз я буду сидеть у постели умирающих и не знать, что сказать?
Я шёл, ощущая, будто моё сердце было выстлано гладким, непроницаемым льдом. Тяжёлым камнем придавливало израненную душу, и этот камень не двигался, не поддавался и не таял. Пальцы впивались в ладони так, что на коже остались полумесяцы ногтей. А зубы были сжаты так, что почти болели мышцы лица — челюсть сводило, и я с трудом разжимал её, чтобы сделать вдох.
Я шёл, отмечая нужные растения. Вот — сочный подорожник. Вот — тысячелистник. А вот — ромашка, маленькая, нежная — это успокаивающее, снимает боль.
Взгляд Мудреца подсказывал дополнительные свойства трав, цветков, или грибов. Выживать мне приходилось и ранее, но с этим навыком я познавал теперь новое. Собирал я всё, что могло пригодиться, и складывал в кисет. Нашёл берёзу — содрал несколько полосок бересты, они нужны были для антисептического слоя. Нашёл лопух — его листья отлично подходили для компрессов.
Насобирав нужные реагенты, я сел на траву, скрестив ноги, разложил всё перед собой и начал готовить.
Одни травы я перетер в порошки, почти в пыль. Другие превратил в густую пасту, добавляя несколько капель воды из фляги, до тех пор, пока не получилась однородная масса. Третьи просто измельчил ножом, чтобы они пустили сок.
Когда я вернулся к тому месту, где оставил Мирабель и Софу, девушка всё так же сидела на коленях рядом с Алдриком. Она прижимала к груди жезл обеими руками, и шептала молитву. Её губы двигались беззвучно, глаза были закрыты, и вокруг её фигуры расходилась мягкая, золотистая магия.
Она не была похожа на ту, зелёную, целительную. Эта магия была чистой, светлой, почти прозрачной. Внутри неё как будто летали маленькие, хрупкие разноцветные бабочки, они порхали вокруг Мирабель, садились ей на плечи, на голову, на руки, взмахивали крылышками и улетали. Но больше всего их было на фигуре павшего паладина. Бабочки облепили его, как живые цветы, и казалось, будто он слегка парил над землёй — на волосок, на едва заметную высоту.
Его состояние ухудшилось. Дыхание стало более прерывистым — оно как будто замирало на несколько секунд, а потом возобновлялось с новым усилием. Лицо парня покрылось холодной, липкой испариной, а губы приобрели синюшный оттенок. Если не принять меры в ближайшие полчаса — он не выживет.
— Мне нужен огонь, — спокойно произнес я, глядя на Луку. — Найди лопухов, ещё берёзовых листьев. Молодых, не старых. И сухих веток для костра.
— Что?.. — Лука поднял голову, его глаза были мутными, отсутствующими. Он как будто вернулся откуда-то издалека. — А... щас...
Он встал, шатаясь, и побрёл в лес, оставив голову Твича на рюкзаке вместо колен.
Я разложил всё рядом с собой и начал готовить костер сам. Собрал сухие ветки вокруг, сложил их шалашиком, высек искру кресалом. Огонь занялся не сразу, пришлось подуть, добавить бересты, ещё подуть, но через пару минут пламя уже уверенно лизало сухие прутья.
Лука вернулся через несколько минут. Он нёс большую охапку валежника, лопухов, и берёзовых листьев.
— Сюда положи, — указал я, принимая у него охапку.
Я начал готовить лекарство. Каждое движение было выверенным и отточенным — я делал это сотни раз в разных мирах, в разных условиях, для разных людей. В ступке смешивал порошки — подорожник, тысячелистник, ромашку. Добавлял несколько капель настоя прополиса. Заливал всё горячей водой из котелка, который Лука уже поставил на огонь.
Настой получился тёмным, почти чёрным, горьким на запах. Я процедил его через оторванный от рубахи кусок ткани, и перелил в чистую флягу.
Потом занялся мазью. В другой ступке смешивал растолчённый лопух, берёзовые листья, золу из костра и несколько грамм травяной пасты. Всё это превратилось в густую, чёрную массу, которая пахла дымом и горечью.
— Раздень его, — сказал я Луке, берясь за флягу с настоем. — Осторожно. Не делай резких движений.
Лука дрожащими руками начал расстёгивать куртку сына, стаскивать её, стараясь не задеть обожжённую кожу. Алексей застонал, открыл мутные глаза, но тут же закрыл их снова — сознание путалось, он проваливался то в сон, то в беспамятство.
Когда грудь парня обнажилась, я увидел рану во всей её красе. Центр чёрный, обугленный, края — красные, воспалённые. Вокруг вздувшиеся вены, похожие на червей.
— Держи, — я протянул Луке флягу. — Будешь поить его маленькими глотками. Не спеши, дай ему время проглотить.
Сам я взял мазь и начал аккуратно, кончиками пальцев, наносить её на рану. Алексей дёрнулся, застонал громче, но я продолжал — уверенно, не останавливаясь. Мазь проникала внутрь, шипела, дымилась, но это было нормально — так и должно было быть.
Лука поднёс флягу к губам сына и начал вливать настой. Алексей пил жадно, почти не глотая, и половина выливалась на подбородок, шею и грудь. Но какая-то часть попадала внутрь, и это было главным.
— Ещё, — сказал я, заканчивая с мазью. — И потом переверни его на бок, чтобы не захлебнулся.
Лука кивнул. Его руки больше не дрожали — появилась цель, действие, появилось то, ради чего можно было забыть о страхе.
Я вытер руки о траву, избавляясь от мази, и посмотрел на звёзды, которые начали проступать на темнеющем небе.
Одна битва закончена. Сколько их ещё будет — неизвестно.
Но пока мы живы. И это главное.
Продолжение следует!) (Книга совершенно бесплатна) - https://author.today/work/579579
