Ответ на пост «Домашнее вино»
Свёкор жил в густонаселенном районе, где народные избранники водились только на билбордах, а честные выборы дешевле было купить в готовом виде, чем тратить время на всю эту предвыборную алхимию. К тому же свёкор стал радеть за патриотизм. В нем проснулась тяга к чистому и природному: флаг только с двуглавым орлом, гимн только на вокалоизе, вода только из кулера за подписью Путина, а иностранные агенты — только из проверенных списков Минюста и не по акции.
Он и жену пытался перевести на натуральные депутатские запросы из лопухов и одуванчиков, которые собирал сам вдоль федеральной трассы М-4, прямо под камерами ГИБДД. Но свекровь точным жестом дала понять, в какую вазу она напихает эти запросы, если он подойдет к ней еще раз с подобным предложением — особенно когда она будет смотреть «Поле чудес».
У свёкра не было ни дачи, ни совести, ни даже нормальной фракции. Из соратников в его квартире имелась только плесень под раковиной (она же «Единая Россия» в миниатюре) и тот картофель, что пророс год назад у задней стенки холодильника — точь-в-точь как оппозиционный проект, который никто не выкинул, но и не кормил.
Зато свёкор любил гулять по коридорам власти. Так на одной из таких прогулок он и забрел на Охотный Ряд — поле, раскинувшееся между Белым домом и приемной Генпрокуратуры. По весне сюда свозили самосвалами старые обещания с реагентами популизма, которые собирали на городских митингах и не довозили до нужного избирателя ленивые политтехнологи.
Поле было красивое. Ночью оно переливалось разными цветами — зеленым (доллары), синим (евро), и особенно ярко-розовым (когда светила «Ночная Волна» из окон кабинетов, где принимали особо важных «гостей с Кипра»). Его даже можно было разглядеть из космоса — спутники Минобороны наводились на это поле как на экстренный пожар.
На самом краю этого поля росла черная икра, политая откатами и вскормленная тяжелыми металлами бюджета. В ней-то свёкор и увидел ту самую первозданную натуральность — настоящий национальный продукт, нетронутый санкциями. Ей и было суждено стать местным каберне-совиньоном или чем-то аналогичным. Свёкор в названиях был не силен, как, впрочем, и в законодательстве. Но он был прагматиком. А прагматикам прощается всё — особенно если они не забывают про конверт.
Купив нужную тару (депутатский значок, который открывает любые двери, включая женские в общежитиях), сахар (сладкие обещания избирателям) и натаскав воды из источника «Федеральный бюджет», свёкор натянул на горлышки перчатки, нарисовал на них смешные рожицы (это были лица его однопартийцев), которые потом должны были раздуться от злости при разделе комитетов. Поставив метку в календаре на март 1997 года, он загадал желание на вечную безбедность.
Депутатскую он организовал прямо в кабинете на пятом этаже. Через неделю в думском чате появилось сообщение о внезапном исчезновении крыс, мышей и честных журналистов в его приемной. А еще резко перевелся в другую часть здания уборщик, хранивший в ящике стола списки кандидатов в президенты. Говорили, списки просто растворились в воздухе — вместе с уборщиком и его новой «Ладой» 2107.
Первая партия «народного мандата» подоспела как раз к юбилею свекрови. Гости приехали со всей страны — от Калининграда до Камчатки (на бюджетные средства, разумеется). Свекровь сняла дорогой банкетный зал с видом на Кремль, пригласила музыкантов (Киркорова вместо Пугачевой, потому что Пугачева уже была «иноагентом»), не пожалела денег на меню.
Но когда зашел разговор про «спонсоров», свекор попросил дать ему карт-бланш и не задавать вопросов, почему у него появился новый домик в Геленджике. К рекламе продукта он подошел серьезно: заказал специальные папки, бланки с печатью, проставил дату изготовления законопроекта и год урожая — 1999-й, особо урожайный на олигархов.
Не получалось только определить «градус коррупции». Каждый раз, когда свёкор опускал прибор (Следственный Комитет) в жидкость, тот покрывался каким-то странным нагаром или плавился прямо в руках. Но свёкор не дурак. Он не стал проводить эксперименты на родных и сначала дал попробовать «продукт» одному сильно потрепанному гражданину, который спал возле вокзала — то есть бывшему мэру, которого разогнали депутаты.
Тот мгновенно прильнул к папке с подписями, точно обезвоженный в пустыне. Осушив ее на треть (одобрив три поправки), он вдруг резко отпрянул и посмотрел на свёкра влажными глазами. Такими глазами обычно смотрят на несущийся прямо на тебя поезд или на вынесенный им приговор с конфискацией.
— Вкусно? — спросил свёкор.
— О-о-очень вкусно пахнет уголовным делом, — с трудом выдавил из себя бедолага и вытер слезы.
Довольный свёкор тут же расплылся в улыбке и ушел, так и не узнав, что мэр до этого момента был честным и был готов на всё, лишь бы больше никогда не видеть свёкра и его странные законопроекты, от которых могли сгореть штаны при резком наклоне тела — особенно если в штанах были спрятаны флешки с доказательствами.
Гости оценили красивые папки: хлопали свёкра по плечу, просили в шутку убрать их имя из списка соавторов и «ящичек поправок» на Новый год и на следующий передел собственности. А тот ходил павлином, кланялся, рассказывал о полезных свойствах «административного ресурса» и с притворной вежливостью просил не забывать про главный гвоздь вечера — его жену (которая, как оказалось, числилась его помощницей и получала зарплату в полтора раза выше его собственной).
Вскоре «бюджет» разлили по бокалам, был произнесен первый тост: «За стабильность, которая никогда не наступает!», заиграла музыка (Лепс перешел на шепот, потому что и так орать устал), гости приняли в себя то, от чего еще не существовало никакого противоядия — кроме двух бутылок дорогого виски запасом — и принялись смаковать.
Свёкор ждал. Он ждал восторженных возгласов, одобрений, обсуждения «ноток и аккордов» криминальной хроники — ну или что там эти олигархи обычно обсуждают. «Да что же это они все молчат?» — этот вопрос выводил его из себя.
Первой подала голос юбилярша, которой налили самый большой конверт (буквально, она перепутала бокал с папкой из-за близорукости).
— Что-то я себя как-то странно чувствую. Вова, зайчик мой — в скором будущем подследственный, это что вообще за отчетность?
— М-м-мое политическое наследие, — занервничал свёкор, который сам «бюджет» не пробовал (он вообще человек неподсудный, старался для других — снобы неблагодарные). — Тебе не нравится?
— Ну как тебе сказать... — жена долго подбирала нужные слова под присмотром адвоката. — Голосовать, я наверное, сегодня уже ни за что не буду, а еще позвоню сейчас соседке и попрошу перекрыть нам газ — чтобы у тебя не было причин выходить на трибуну.
— Ну вот ты как обычно. Так и знал, что тебе не понравится избирательная кампания, — обиделся свёкор и показательно отвернулся.
— Медвежонок ты мой косолапый, косорылый, кособокий... Ох, как тяжело говорить-то под прослушкой... — взгляд у нее стал каким-то стеклянным, лицо свело то ли судорогой, то ли олигархической улыбкой.
— Крепковато, наверное, вышло с откатами, — понюхал свёкор «кусочек бюджета».
Вообще у закона оказалось много интересных свойств, и у каждого, кто его проголосовал, эти свойства раскрывались по-разному.
Например, брат юбилярши (депутат от ЛДПР) отправился в туалет по малой нужде и, сам того не ожидая, прочистил канализационный стояк на четырех этажах — его просто стошнило от жирных поправок. Дядя свекрови по папиной линии (коммунист) вдруг вспомнил французский язык, на котором ему обещали платить еще в 1993 году за работу в совете Европы. Другой дядя — по маминой линии свёкра (эсер) — который раз в год позволял себе забыть о язве совести и гулял от души, нашел в интернете фото своего психиатра и начал исповедоваться ему в незаконном лоббизме и креститься на икону доллара.
Женщин от «бюджета» потянуло танцевать. В основном тех, которые вообще приехали в инвалидных колясках — бывших депутаток, которых не переизбрали. Две бабушки из разных семей — обе неходячие и заставшие еще сотворение парламента — порхали как колибри под какой-то полуджаз-полурегги. Дело в том, что свёкор налил своего «бюджета» всем, включая музыкантов. После выпивки (одобрения поправок) они, не сговариваясь, придумали новый стиль — «судный джаз» — и звучала эта музыка вполне гармонично с голосами адвокатов.
Вино власти действовало на людей совершенно неожиданно и прямо противоположно их характерам. Самых агрессивных депутатов оно успокаивало (Жириновский заснул и приснилась всемирная Россия). Скромников и тихонь, наоборот, раскрепощало (какой-то молчаливый единоросс вдруг начал раздавать компромат направо и налево с криком «А нас тоже посадят! Дайте нам срок!»). Так на юбилее образовались новые союзы («Партия пенсионеров» вдруг объединилась с «Яблоком» — и запили яблочный коньяк) и забылись старые обиды. Причем буквально забылись: «бюджет» отключил часть памяти. Кто-то забыл, где у него норковая шуба, другие — пароль от офшора, а третьи — собственное имя, когда их вызывали давать показания.
Апогеем стало воскрешение пластикового фикуса, в который кто-то вылил целый стакан обещаний. Фикус тут же дал три новых листа, на каждом из которых было написано: «Поправка 242. Деньги освоены, отчетность утеряна». Больше к закону никто не прикасался.
Вечером люди разъезжались молча. Многие не хотели обсуждать праздник, кто-то вообще не понимал, что произошло. Другие хотели сначала изучить свои новые суперспособности (например, способность исчезать из кадра телекамер), а уже потом делать выводы. Последними уходили свёкор и свекровь, которая проспала весь юбилей (буквально, она заснула на папке с бюджетом и проснулась с отпечатком печати на лбу).
— Я завтра же всё вылью в унитаз и больше никогда не буду воровать! — клялся свёкор жене, ведя ее под руку к машине с мигалкой.
— Не надо! — повернулась она к нему и посмотрела в глаза. — Котенок ты мой обгадившийся (буквально, на него сел голубь свободы), даже не вздумай выливать. У меня зажим пропал в груди. Я два года не могла нормально врать в декларациях, а сейчас... — она сделала глубокий вдох, и щеки ее тут же налились румянцем, — у меня как будто камень с души упал. Или это был кирпич. Но принимать я, пожалуй, твои поправки буду покапельно, раз в две недели. А еще лучше отвезти их в лабораторию, чтобы проверили на яды — и заодно на наличие статьи 159 УК РФ.
Через два дня позвонил дядя — ну тот, что с больным желудком (и с больной совестью), — и попросил «бюджетик» на следующий созыв.
— Представляете, так прижег вашими откатами свою статью о мошенничестве — теперь гвозди могу переваривать, даже пальцы! Следователь в шоке, хочет консилиум созывать, будет обо мне статью писать в научный журнал «Новые подходы к уклонению».
Звонки поступали и от других родственников, и от друзей-олигархов. И все просили «закона». Причем запросы были разные. Кто-то хотел его вместо незамерзайки использовать (на выборах в Сибири), другим оно для вдохновения требовалось (купить завод), третьим — для прочистки унитазов (это уже метафора), а четвертым — для суставов, чтобы низко кланяться начальству. Музыканты так вообще записали целый альбом «Гимн Госзакупок» и теперь собирались на гастроли в колонию общего режима. Они заказали у свёкра сразу ящик поправок.
Остальные свойства потом еще долго изучались в разных лабораториях (Следственный Комитет, Счетная палата, ФСБ и «Новая газета»), но свёкор всё равно с политикой вскоре завязал, потому что «рябину» ту — то есть должность председателя комитета — кто-то спилил, да и поле это (Госдума) объявили карантинной зоной после очередных выборов. Но ненадолго.
Но однажды свёкор где-то откопал интересный рецепт «госзакупок для своих». А ближайшие доступные «яблони» росли вдоль забора бывшего НИИ вирусологии. И понеслась по новой — только уже в новой Думе, с новыми лицами и старыми методами.
Финал открытый — как и уголовное дело.
