Свой первый поход в «дом с привидениями» я совершил еще мальчишкой. Это был соломенный лабиринт на ферме – со всеми полагающимися пугалами, старыми сараями и дешевыми аниматронными воронами с горящими красными глазами. В финале какой-то театрал, наряженный деревенщиной, гнал нас к выходу с хлопушкой-дробовиком.
– А ну проваливайте, мелюзга! – орал он с уморительно переигранным аппалачским акцентом. – Сейчас я вас поймаю! Бегите, кому жизнь дорога!
Место было дешевым, низкобюджетным и совершенно нелепым, но я все равно в него влюбился. Год спустя мы посетили другое заведение – «Дом ужасов мисс Ретчед» где-то на Гардерсдейл. Такое же безвкусное поместье с выскакивающими скелетами и рыцарскими доспехами, ронявшими резиновые топоры прямо к ногам, что сопровождалось запоздалым металлическим лязгом из плохо спрятанных динамиков. Мне понравилось и это, так что еще через год я настоял на покупке поддельных удостоверений, чтобы попасть в «аттракцион для взрослых», о котором тогда все только и трубили. Назывался он «DarkHouse» – отчетливо помню кроваво-красный «вампирский» шрифт над дверью. Там я впервые столкнулся с профессиональными актерами, руганью, кромешной тьмой и бензопилами. Выйдя оттуда, пятнадцатилетний я почувствовал себя настоящим мужчиной.
Но шло время, и подобные развлечения приелись. Я попытался повысить ставки. Честное слово, я старался: как только подрос, стал ездить в другие города, посещая самые жуткие места в штате и за его пределами. За этот период я отметил в своем списке несколько «настоящих» домов с привидениями, где ровным счетом ничего не происходило, парочку аттракционов из серии «продержись ночь и получи приз», в которых победил, просто уснув, и два печально известных «взрослых» хоррора в Вегасе, где подписываешь отказ от претензий и соглашаешься на тесный (но на деле не такой уж и тесный) физический контакт. Они впечатляли, спору нет, но после второго визита даже они потеряли в моих глазах всякую ценность.
К двадцати семи годам я изголодался по настоящему страху. И вот тогда на форуме в даркнете, где собирались такие же адреналиновые наркоманы, я впервые услышал об аттракционе под названием «Лабиринт». Один из пользователей упомянул его вскользь, а когда я попытался разузнать подробности, ответ оказался раздражающе туманным: «Много рассказать не могу. Они сами с тобой свяжутся, если захотят».
По моему опыту, за подобной пафосной игрой в «плащ и кинжал» редко скрывается что-то действительно стоящее. Я закрыл форум и к концу недели напрочь об этом забыл.
А потом пришел черный конверт. Внутри лежало черное письмо (ожидаемо) с изящно напечатанным на вкладыше словом «Лабиринт», а ниже был указан адрес, дата и время.
Судя по названию, я ожидал увидеть нечто вроде запутанных коридоров или квест-комнату с упором на хоррор. Вместо этого я стоял перед роскошным поместьем в стиле французского шато невероятных размеров, со шпилями, башнями, флигелями и прочими излишествами. Вид был величественный. Я как-то посетил поместье Билтмор в Северной Каролине, так вот оно впечатляло ничуть не больше, чем здание передо мной.
На двери висело второе Черное Письмо с лаконичной надписью:
Лабиринт. Сердце подскажет выход.
И несмотря на былой скептицизм, я почувствовал неподдельный интерес, в такой обстановке краткость записок казалась скорее изысканной сдержанностью, чем дешевым трюком. С каким-то странным оптимизмом я вошел внутрь и прикрыл за собой дверь, которая закрылась с едва слышным щелчком. Никаких механизмов, чтобы открыть ее изнутри, я не обнаружил. Интерьер дома до последнего дюйма соответствовал внешнему великолепию: все выглядело по-царски и безупречно чисто.
– Есть кто-нибудь? – позвал я. Отозвалось эхо. Я немного подождал и заговорил снова: – Я Эндрю Оуэнс. Получил вчера письмо, там было сказано прийти сегодня к трем часам… Ну, вот и я!
Тишина. Я сверил время по телефону – пунктуальность была идеальной. Видимо, в этом и заключается игра?
Я вспомнил письмо. «Сердце подскажет выход». Коротко. Туманно. Поле для интерпретаций. Поразмыслив над возможными смыслами, я решил, что должен как-то доказать свою храбрость – показать наличие сердца, чтобы меня выпустили. Одиночество было свежим ходом, как и вкрадчивая мысль: если что-то пойдет не так, на помощь никто не придет.
Стало немного не по себе. И мне это чертовски понравилось. Я решил осмотреться.
Не буду перечислять в строгом порядке, но на первом этаже рядом с парадным холлом обнаружились гардеробная; гостиная с двумя каминами и множеством одинаковых гарнитуров из столов и диванов; величественный кабинет с роскошным махагоновым столом у окна стоимостью в несколько тысяч долларов и стеллажами до потолка, книг в которых было больше, чем в любой частной коллекции из тех, что я знал; бильярдная; огромный банкетный зал с наполненными вином кубками у каждого места; кухня за ним со свежими фруктами в вазе на столе; и галерея с портретами молодых красивых людей. Я решил, что это либо владельцы поместья, либо их родственники (таблички искать не стал). Центральный портрет женщины в синем платье особенно притягивал взгляд.
Все это впечатляло. Но не пугало. И это мне как раз не нравилось – я ведь пришел за острыми ощущениями, верно? Несмотря на все величие этого места, я не понимал, почему это должен быть хоррор, а не просто гигантская головоломка.
Однако ответ не заставил себя ждать. Из бильярдной я перешел в гардеробную, а оттуда в длинный коридор, уставленный мягкими банкетками и застеленный персидскими коврами. В коридоре стояло механическое пианино, выводившее довольно приятную мелодию – единственный звук, кроме моих шагов. Я открыл дверь в конце коридора и… к своему величайшему изумлению, снова оказался в бильярдной.
С того момента, как я вошел в здание, я не сделал ни одного поворота, и уж тем более за ту минуту, что прошла с последнего визита в эту комнату. И все же я был здесь. Первой мыслью было: «Окей, вот в чем фишка: они построили идентичные комнаты, чтобы создать иллюзию ходьбы по кругу». Но теория рассыпалась, едва я присмотрелся. Совпадало все. Абсолютно – от расположения шаров на столах до порядка киев в стойке и крошек мела на подоконнике.
Тогда я решил, что это архитектурная уловка: коридоры едва заметно закругляются, создавая впечатление прямых линий, а на самом деле поворачивают тебя и возвращают в прежние залы. Отсюда и название – «Лабиринт». Я был впечатлен, по-настоящему. Не напуган, но меня обвели вокруг пальца, и даже такой прожженный критик, как я, должен был признать – эффект достигнут. Пожалуй, это место не такая уж пустышка. Я пересек комнату и открыл дверь на другом конце, ведущую обратно в коридор.
И шагнул прямиком в тот самый кабинет, который проходил пятнадцать минут и шесть комнат назад. Сердце пропустило удар. На этот раз я не смог найти логичного объяснения феномену. Никакие «хитрые изгибы коридоров» не могли привести к такому результату. Я решил проверить границы этого фокуса: не выходя из бильярдной, закрыл дверь и снова ее открыл – на этот раз передо мной был не кабинет, а новый коридор. Когда я закрыл ее в третий раз и распахнул снова, за порогом оказалась спальня. После четвертой попытки – кухня.
За этим последовали новые открытия: поместье, оставаясь во всем остальном прежним, начало вдруг стремительно дряхлеть. Я провел пальцем по кухонной столешнице и потер его о большой палец. На брюки посыпалась пыль. Пыль, причем в изрядном количестве, оседала в комнате, чистоту которой я еще недавно счел безупречной. Старый добрый страх начал подступать к горлу, и на этот раз я был не в силах его подавить.
Дверь отсюда привела меня не в банкетный зал, а снова в гостиную. И, как и кухня до этого, она выглядела гораздо запущеннее; не то чтобы грязной, но явно обжитой. Покосившаяся рама картины. Подушка на полу. Следы от чашек на столе. Плед, который во время моего первого визита был аккуратно сложен на диване, теперь валялся комком на подлокотнике. Тогда-то мне и пришла в голову идея: оставлять двери открытыми, чтобы обеспечить себе путь к отступлению (комнаты ведь не могут меняться, пока двери распахнуты, верно?). Оставив створку приоткрытой, я направился к выходу на другом конце гостиной.
Но у самого порога замер. Впереди меня ждала не бильярдная, не кухня, не галерея и не спальня, а снова гостиная – та самая комната, в которой я стоял, – только еще более замусоренная. А в дверном проеме напротив застыл я сам, наполовину высунувшись из-за порога и в точности такой же позе и с тем же выражением лица. Я резко обернулся: разумеется, позади я увидел еще одного себя, смотрящего из другой версии той же комнаты сквозь дверь, через которую я только что вошел.
– П-привет? – произнес я одновременно с хором своих двойников. В панике я захлопнул дверь и перешел к запасному плану: прорываться силой через окно. Схватив стул, я выкрикнул: «С меня хватит! К черту это место!» – и со всей силы швырнул его в стекло. Стул отскочил, не оставив даже царапины, и повалился на бок. Я повернулся, чтобы поднять его для второго броска, но замер.
На столе, прямо посреди слоя пыли, лежало третье Черное Письмо.
Никакого жульничества. Сердце подскажет выход.
Я замер, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Сердце бешено колотилось где-то в районе кадыка. Постояв мгновение, я бросился бежать. Я метался из двери в дверь, пытаясь отыскать парадный холл, но тщетно: бильярдная вела в банкетный зал, тот – в гардеробную, дальше была галерея, затем спальня, и в каждой новой комнате царило все больше беспорядка, разрухи и тлена. Дерево подернулось гнилью, лампочки перегорели, углы затянула паутина с жирными пауками. Холл так и не появился, и после третьего круга через кабинет я в изнеможении рухнул у ножки стола, пытаясь отдышаться.
И тут мне странно повезло: взглянув в другой конец комнаты, я увидел, что один из огромных стеллажей не выдержал тяжести лет и рухнул, рассыпав книги и придавив чей-то труп. Подойдя ближе, я понял, что тело очень старое; казалось, оно пролежало здесь десятилетия – достаточно долго, чтобы запах исчез, а одежда истлела. В руке мертвец сжимал покрытую пылью тетрадь или сборник заметок. Я перелистал страницы и наткнулся на важную запись:
Нашел закономерность в смещении комнат. Уйму времени убил, но нашел. Главное – успеть добежать до двери, когда закончу.
Ниже следовала нацарапанная схема: действие в определенной комнате открывало путь в следующую.
Разжечь камин в гостиной → кухня.
Съесть плод из вазы → бильярдная.
Забрать восьмой шар → гардеробная.
Найти ключ в правом кармане пальто → банкетный зал.
Испить из кубка → галерея.
Пройти насквозь → кабинет.
Повернуть глобус так, чтобы совп…
На этом записи обрывались. Могу лишь предположить, что именно в этот момент полка рухнула – то ли сработал какой-то механизм, то ли просто от возраста – и раздавила бедолагу. Сколько он здесь пролежал, я не знал, и, признаться честно, мне было все равно. Я лишь хотел избежать той же участи.
Я осторожно пробрался через кабинет к столу; пол под ногами скрипел, стонал и протестовал при каждом шаге. Добравшись, я положил руку на глобус и один раз крутанул его.
Поискав глазами, я заметил старую карту XVIII века – пожелтевшую, потрепанную и надорванную по краям. Она висела над другой полкой в дальнем конце комнаты. Я вернулся к глобусу и стал медленно поворачивать его влево, пока и на нем, и на карте в центре не оказался Новый Свет.
И тут мне в голову что-то прилетело – «бум!» – и свалилось на пол. Взглянув вниз, я увидел книгу, а когда поднял глаза, еще один том вылетел с покосившейся полки и угодил мне прямо в лоб. Еще удар. Затем посыпались остальные: одна, вторая, третья. Уворачиваться стало невозможно; я закрыл голову руками и бросился к выходу. Ручеек падающих книг превратился в поток, поток в водопад, а водопад в лавину, которая начала заполнять комнату. С каждой полки каждого стеллажа книги срывались вниз, скапливаясь на полу и затапливая пространство. Уровень «воды» рос подобно океанскому приливу; я карабкался по этой бумажной горе, получая болезненные удары по всему телу. Перед глазами все плыло, ребра ныли, у меня раза три перехватывало дыхание. Когда я добрался до двери, гигантский вал из энциклопедий, фолиантов и кожаных переплетов достиг потолка и с оглушительным, сокрушительным грохотом обрушился на меня. Я рванулся влево, к двери, и за секунду до того, как меня накрыло, распахнул ее и кубарем ввалился в следующее помещение, с силой захлопнув створку.
Когда я переступил порог, снаружи воцарилась странная тишина – ни грохота падающих книг, ни треска ломающихся полок. Словно всего этого хаоса никогда и не существовало. Я быстро осмотрел себя и ощупал – к счастью, ни переломов, ни ушибов. Наконец-то я позволил себе перевести дух.
– Мать твою, – выдохнул я. – Так, ладно. Ладно. Я цел. Я здесь. Я справился.
Немного придя в себя, я оглядел гостиную, в которой уже бывал не раз, и вспомнил инструкции из записок. «Разжечь камин в гостиной».
Что ж, проще некуда. Нужны только спички и дрова.
Я оглядел комнату и обнаружил, что на полу перед камином уже разложены старые газеты и растопка. На каминной полке лежали спички; я вытянул последнюю, чиркнул о коробок, и вспыхнул крошечный огонек. Я бросил его в топку. Но не успел я даже развернуться в сторону кухни, как пламя взревело и набрало силу с пугающей скоростью.
Секунду спустя послышался еще один свист пламени – я резко обернулся и увидел, что второй камин в комнате тоже зажегся сам собой. Пока я пытался осознать происходящее, огонь начал распространяться так же стремительно и угрожающе; языки пламени вырвались наружу, взвились до самого потолка и перекинулись на обветшалый ковер. Дымоходы в этом заброшенном месте были настолько забиты сажей, что едкий дым повалил прямо в комнату. Заметив это, я упал на пол и пополз. Но огонь оказался куда быстрее: меньше чем за минуту он пожрал диван у самой двери. Затем пламя добралось до стола – старое, ничем не обработанное дерево вспыхнуло мгновенно, затрещало и начало осыпаться пеплом. Вскоре я почувствовал, как жар лижет ноги и давит на спину. Бросив попытки ползти, я вскочил и побежал.
Я перемахнул через второй диван и столик как раз в тот момент, когда потолок позади с треском обрушился. Но стоило мне добежать до следующего мебельного гарнитура, как пламя из второго камина, уже поглотившее все вокруг, перекинулось на мои брюки и поползло выше. За считаные секунды я превратился в живой факел. Ни крики, ни отчаянные попытки сбить огонь не помогали. Волосы обуглились, одежда сгорела, а кожа начала пузыриться, чернеть и плавиться. Боль была неописуемой, но я знал, что на кухне должна быть вода. Собрав остатки сил, я доковылял до двери, распахнул ее и ввалился внутрь, захлопнув створку за собой...
...и замер. Снова ощупал себя. Я дышал. Волосы были на месте, и – черт возьми – огонь не оставил на мне ни единого следа. Даже одежда оказалась лишь слегка помята, как обычно. Привалившись к двери, я закрыл глаза, пытаясь собрать мысли в кучу.
Когда я их открыл, то увидел кухню – как и ожидалось, она была в еще более плачевном и запущенном состоянии, чем предыдущие комнаты. Свет давно погас, дерево прогнило и заплесневело, а развешанные кастрюли и кухонная утварь висели криво или были сломаны.
На столешнице я увидел свою цель. «Съесть плод из вазы → бильярдная». Вот только ваза больше не ломилась от свежих фруктов. Теперь в ней лежало нечто, напоминающее плесневелую, насквозь прогнившую жижу. Над ней роилось плотное облако мух.
– Ну уж нет. Ни за что. Ни за какие коврижки, – произнес я вслух. Но сам понимал: другого пути к спасению нет. Я подошел к вазе, зажмурился и запустил руку в копошащуюся массу насекомых, нащупав нечто, что когда-то, вероятно, было яблоком. Сделав несколько глубоких вдохов, я повторил про себя: «Это временно, как и огонь». Зажал нос и начал жевать эту дрянь так быстро, чтобы не успеть почувствовать вкус, и проглотил целиком.
Сказать, что фрукт просто испортился – значит ничего не сказать. Это была тошнотворная, омерзительно прогорклая гниль; половина этой субстанции прилипла к зубам, и мне пришлось слизывать ее или выковыривать пальцами. Меня замутило. Я содрогался в рвотных позывах, но сдерживался из последних сил, боясь, что если меня вырвет, то «достижение» аннулируется и придется начинать игру заново – или доедать остатки, перемешанные с собственной блевотиной. Кое-как проглотив все, я бросился к двери и с грохотом закрыл ее.
К счастью, Лабиринт оказался достаточно милосерден, чтобы стереть и этот привкус. Но память осталась. Убедившись, что гниль покинула мой желудок, я позволил выйти всему остальному и с влажным хлюпаньем выплеснул содержимое желудка прямо на пол.
Впрочем, местному декору это уже никак не могло повредить. Бильярдная, как и все остальное, пребывала в полнейшем упадке. Потолок почти полностью обвалился, а стол, на котором мне предстояло загнать восьмой шар (если память не изменяла), был старым и лишился сукна. Кий на нем лежал, а вот шаров нигде не было видно.
– Да издеваетесь вы, что ли... – пробормотал я под нос, осознавая масштаб предстоящих поисков. Но тут из дальнего угла донеслось нечто влажное: то ли чавканье, то ли хлюпанье. Я обернулся. Шары нашлись – они лежали у лап огромного, изъеденного чесоткой и, скорее всего, бешеного мастифа, который грыз их за неимением нормальной еды. К счастью, зверь был прикован цепью к столу в глубине комнаты, но насколько длинной была эта цепь, я не знал.
Секунду спустя пес заметил меня. Он встал и уставился в упор; долгое время мы просто изучали друг друга. Оскаленные зубы, агрессивная стойка и тягучие нити слюны, свисающие с брылей, не оставляли иллюзий относительно его намерений.
Прежде чем сделать шаг, я перебрал в голове несколько планов, как заполучить восьмой шар, не вступая в схватку с этой тварью. Я думал о том, чтобы забить пса кием до бесчувствия с безопасного расстояния или как-то его отвлечь. В итоге я решил использовать кий не как оружие, а чтобы просто выкатить шар подальше от него. Любое движение шара в мою сторону уже было бы победой. Бросив собаке кусок дерева, чтобы она чем-то заняла пасть, я присел и начал осторожно тыкать в кучу замусоленных бильярдных шаров. Они разлетелись в разные стороны, но я так сосредоточился на восьмерке, пытаясь подтолкнуть ее к себе, что совершенно упустил из виду пса. Деревяшку он проигнорировал. Мастиф прыгнул, перехватил мой кий челюстями и мотнул головой так, что швырнул и его, и меня вместе с ним прямо в стену.
Я повалился на пол. Не успел я прийти в себя, как этот рычащий, лающий демон уже несся на меня с чудовищной яростью. Цепь не дала ему добраться до моего горла, но после панической борьбы он ухитрился вцепиться мне в лодыжку. Пес начал волочить меня в свой угол, пока я вопил, впиваясь ногтями в доски пола, но все было тщетно. В этот момент произошли две вещи, сыгравшие мне на руку. Во-первых, во время нашей возни шары раскатились по полу, и восьмерка оказалась в пределах досягаемости. Во-вторых, мне удалось извернуться и со всей силы заехать зверюге по челюсти свободной ногой, прежде чем он успел нанести смертельный удар.
Я вырвался, доковылял до восьмерки, водрузил ее на стол и снял со стены новый кий. Прицелился – ну же, милая. Давай, давай, давай... Удар – и шар в лузе. «ЕСТЬ!»
Но через полсекунды пес сорвался с цепи и рванул в мою сторону. У меня было мгновение на реакцию; я перевернул стол, чтобы сбить мастифа с толку, и сломя голову бросился к выходу, пока он несся за мной. Он оказался быстрее. Пес прыгнул, зарычал, и я перехватил его за горло в дюйме от своего лица. Его дыхание смердело концом света: разлагающейся плотью, костями, болезнью и тленом. Давясь рвотой, я толкал его и пятился к двери, но зверь прыгнул снова, сбил меня с ног и второй раз вцепился в мою многострадальную ногу. Я заорал, засучил конечностями, и рука наткнулась на обломок кия под перевернутым столом. Я схватил его, вогнал псу в пасть и вырвался, пока он скулил и скреб лапами рану. Я не стал ждать, выплюнет он дерево или нет, просто ввалился в гардеробную и с грохотом захлопнул дверь. Боль утихла.
Осталось три комнаты. Осталось три комнаты. Осталось три комнаты.
Немного погодя я открыл глаза и на всякий случай снова ощупал себя. Цел. Труп в кабинете ясно давал понять: эти опасности – не просто иллюзии, но все, по крайней мере, возвращалось в исходное состояние, стоило двери закрыться за игроком. Я огляделся. Посреди потолка мигала голая лампочка, давая ровно столько света, чтобы разглядеть одежду, но не пол. Я не придал этому значения, вспомнив инструкцию: Найти ключ в правом кармане пальто.
В гардеробной висели десятки, сотни всевозможных вещей: кожаные куртки, твидовые пиджаки, строгие пальто, ветровки, пыльники. Я начал с ближайшего; в карманах – ничего, кроме ворса. То же самое ждало меня и в следующих четырех пальто.
Лишь на пятом до меня дошло, что это вовсе не ворс.
– Ой! Какого... – я выдернул руку и увидел на коже красный волдырь с точкой прокола посередине. Я моргнул. Снял пальто с вешалки и вытряхнул его над полом. Звона ключа не последовало, зато даже в тусклом свете я разглядел паука, который шлепнулся на пол и юркнул в тень. Я посмотрел на руку: она начала опухать и гноиться, хотя с момента укуса не прошло и десяти секунд.
С этого момента я перестал совать руки в карманы и начал просто вытряхивать одежду. И в каждом, абсолютно в каждом пальто сидело от одного до четырех пауков. К двадцатой попытке вокруг стоял непрекращающийся шорох – орда расползалась по полу, шныряла туда-сюда, перебиралась через мои ботинки и ползла по ногам. Ключа все не было. Нервы начали сдавать.
– Твою ж... – я схватился за предплечье. Очередной укус. Виновник скрылся прежде, чем я успел отомстить. Первая рана на руке раздулась так, что вся конечность налилась тяжестью, а на ногах и щиколотках живого места не осталось. Что бы это ни был за вид, яд у них оказался чертовски мощным и быстродействующим. После десятка укусов я стал вялым. Мышцы перестали слушаться – я запинался на ровном месте, дыхание замедлилось. К тому моменту, когда я нащупал ключ в правом кармане сорок первого пальто, я считал их по ходу дела, в глазах уже двоилось. Я схватил его и тут же рухнул на пол.
И тогда нахлынула орда. Из теней позади, спереди, с боков и сверху – пауки были повсюду. Только на одном адреналине я заставил себя подняться, хотя это было труднее всего, с чем я сталкивался до сих пор. Тело с головы до пят покрывали волдыри и жалящие раны. Пауки были на ладонях. В ботинках. Под одеждой – везде. Они ползали по шее, по лицу, лезли в глаза, пока я неуклюже тащился к двери. Каждый шаг казался милей. Когда я наконец накрыл ладонью ручку и с нечеловеческим усилием вставил ключ (чудо, что я его не выронил – это стало бы смертным приговором), твари уже лезли мне в уши, в нос и в рот. Я пытался стиснуть зубы, но лицевые мышцы так отекли, что я не мог помешать им вползать внутрь и проскальзывать в горло. Я даже не мог кашлять. Все, что мне оставалось – вложить последние крохи сил в поворот ручки. Я тянул дверь запястьями, которые настолько распухли и покраснели, что каждое движение отзывалось хрустом ломающихся костей. Когда створка поддалась, я шагнул вперед ногами, которые так раздулись, что ботинки едва не лопались. Свет из соседней залы озарил гардеробную, выхватив из тьмы скелеты как минимум дюжины бедолаг, которые так и не вышли.
Я захлопнул дверь и рухнул, жадно глотая воздух. Как и прежде, раны исчезли, я был здоров: ни одного паука на коже или под одеждой. Но, как и в случае с гнилыми фруктами, память осталась.
– ЧТО ЭТО ЗА МЕСТО ТАКОЕ?! А?! – закричал я. Ответа, конечно, не последовало. В ярости я подошел к банкетному столу, схватил ближайший стул и со всей силы швырнул его вдоль столешницы. Тарелки и кубки полетели на пол, разлетаясь на тысячи осколков. Стул проскользил до самого конца стола и замер. Там, на другом краю, стоял кубок – нетронутый и чистый.
Испить из кубка → галерея.
Какое-то время я не шевелился. Просто сверлил его взглядом, чувствуя, что он делает то же самое – совсем как тот пес. Мой мозг лихорадочно перебирал варианты того, что может быть внутри.
Прокисшее молоко.Или чаша с насекомыми. Или свежая кровь.
Я был настолько измотан и подавлен, что одна мысль о необходимости пить какую-нибудь мерзость вызвала у меня слезы. Но я все равно заставил себя идти. Подойдя вплотную, я, хоть это и было плохой затеей, заглянул внутрь.
Похоже на вино. Я понюхал – пахнет вином. Поднял кубок, взболтал содержимое – тягучесть как у вина. Вытерев глаза, я собрал волю в кулак, приметил выход – позади и слева, зажал нос и осушил чашу.
Вкус был сладким. Совсем не алкоголь, как я ожидал, а нечто приторное, густое, прохладное и освежающее. Я выпил все до капли. Вытер рот, и не успел я подумать: «Это было слишком просто, в чем подвох?», как заметил, что выходов теперь, как ни странно, два.
Точнее, не просто два выхода – все вокруг поплыло, и я понял, что у каждого предмета появился двойник. Две двери. Две пары ног. Четыре руки, два стола, два кубка.
Я подумал: «Хм, странно», и тут же повалился на пол. Координация снова отказала: я не мог ни двигаться, ни соображать, ни фокусировать взгляд, ни дышать.
Дышать стало мучительно, до крика больно – каждый вдох приносил в легкие огонь. Вскоре яд так раздул мне горло, что воздух перестал проходить совсем. Я пытался судорожно глотнуть кислород, но не мог. Пытался засунуть пальцы в рот и расширить дыхательные пути – все тщетно. Я содрогался в конвульсиях, извивался, впивался ногтями в собственную шею, имитируя отчаянные попытки вздохнуть, но не получал ни капли воздуха.
Последней связной мыслью было то, что спасение, как всегда, ждет только у выхода. Игнорируя бунт собственного тела, я приказал ему подняться. Я шатался, спотыкался и падал в сторону двери, поднимался и падал снова, но каждый раз чуть ближе к цели, забивая в колени занозы. Вскоре даже тот тусклый свет, что был в этой проклятой комнате, начал резать глаза. Каждое движение превратилось в агонию. Но я зашел слишком далеко, чтобы сдаться и, уже теряя сознание, дотянулся до двери, рванул ее на себя и вывалился наружу. Только когда створка с грохотом закрылась, смог вздохнуть.
– Еще не сломали меня, ублюдки, – прохрипел я, заходясь в яростном кашле. – Еще нет.
Впереди ждала портретная галерея.
К этому моменту я окончательно лишился иллюзий: ни одна комната в этом безумном месте не была простой. И чем туманнее были инструкции, тем сложнее было им следовать. Я огляделся в поисках опасностей, но ничего не увидел. Ни пауков, ни собак, ни огня, ни яда, ни падающих книг; здесь даже не было привычной тьмы. Зал был таким же ветхим, как и предыдущие, но дыра в потолке позволяла лунному свету заливать пространство. В этом сиянии передо мной предстал лишь длинный коридор, увешанный старинными портретами.
Я пошел вперед – медленно, осторожно, чувствуя, как волосы на затылке и руках встают дыбом. Сначала бояться было действительно нечего.
Но потом я перевел взгляд на сами картины и понял, что они стареют. Когда я замирал, процесс прекращался, но стоило мне продвинуться хоть на дюйм к концу зала (который утопал в такой густой тени, что двери не было видно вовсе), фигуры на холстах начинали меняться. Не резко, не быстро – просто мелочи тут и там. Новая морщинка. Потускневшая ткань платья.
Единственным портретом, который я видел на протяжении всего пути, была та самая величественная женщина в синем. С каждым моим шагом она старела на год. Когда я вошел, она была юной, яркой и живой, с солнцем за спиной и в сияющем платье под цвет неба. Но на середине пути даже небо на картине посерело. Волосы женщины стали почти белыми, улыбка сменилась усталостью, а платье превратилось в ветхую, измятую и выцветшую тряпку. Она выглядела невыносимо печальной, и меня пронзило осознание: я сам убиваю ее. Каждый мой шаг приближал ее к смерти. Я остановился перевести дух, и какое-то время мы просто смотрели друг на друга. Мне почти хотелось сказать ей, как мне жаль.
Я сделал еще один мучительный шаг вперед. «Почти на месте», – твердил я себе. «Почти выбрался». Тазобедренный сустав прострелило болью. Дыхание стало тяжелым (снова, но по совсем иной причине), я обливался потом. Провел рукой по лбу, по гладкой коже головы и попытался выровнять шаг...
Стоп. Почему кожа головы гладкая?
Я ощупал макушку обеими руками. Ничего, кроме кожи. Посмотрел на руки – за те несколько минут, что я провел здесь, они состарились до неузнаваемости: морщинистые, с вздутыми венами и старческими пятнами. Ощущение ужаса, гнева и замешательства накрыло меня с головой. Я оглянулся, но знал, что пути назад нет. Только вперед, хотя каждый шаг приносил все больше боли. Суставы ныли. Глаза слезились от усталости. Я снова взглянул на портрет: женщина на холсте была уже глубокой старухой лет восьмидесяти или девяноста, на пороге смерти, у которой не осталось сил даже на гримасу. Я рванулся вперед, посмотрел на свою одежду – она тоже превратилась в истлевшие лохмотья. Старение шло по экспоненте: в начале комнаты шаг стоил мне месяца жизни. Потом месяца превратились в два, в три. К середине зала я старел на год с каждым шагом, а теперь... теперь каждое движение ноги стоило мне десятилетия или больше.
Вскоре я уже не мог стоять и просто полз; локти дрожали и подкашивались. И наконец – всего в паре рывков от того места, где должна была быть дверь (в тенях все еще невозможно было ничего разобрать), но в вечности от моего нынешнего состояния – я рухнул. Сил не осталось. Я в последний раз взглянул на картину. Плоть исчезла; остались лишь кости и прах.
И тогда от меня тоже остались одни кости.
Я не знал, что такое истинная тьма, пока не умер в Лабиринте. По ту сторону не было абсолютно ничего. Совсем. Я не видел собственной руки перед лицом, не было ни единой искры, которая дала бы чувство направления. Я просто парил в пустом, не оформленном пространстве. Время здесь не имело значения, но я смутно чувствовал, что провел там очень, очень много времени. Недели, месяцы, годы или десятилетия.
К тому моменту, когда передо мной возникла дверь, я уже давно забыл о Лабиринте и о том, кто я и что я. Просто открыл ее, как самую естественную вещь в мире. Внутри я увидел столп света, пульсирующий в ровном ритме. Как сердце. И тогда ко мне все вернулось.
Воспоминания об этом месте хлынули потоком. Меняющиеся комнаты. Стремительное гниение. Книги, огонь, тухлятина, пес и старение до самой смерти – все сразу. Я заставил себя шагнуть в этот свет и...
...И вывалился на траву. Поднял взгляд и увидел звезды. Я стоял перед особняком в сумерках. Инстинктивно подавил резкий укол облегчения и надежды, пока не закончил самоосмотр. А потом – позволил себе все. Я был жив. Жив, я дышал, я снова был молод и невредим. Впервые за долгие часы, дни или бог знает сколько времени я чувствовал себя свободным. Я смеялся и плакал одновременно, убегая прочь от этого жуткого места, мимо ворот, в поле, где все еще стояла моя машина.
Через час я был дома и провалился в глубокий, спокойный сон. Скажу лишь одно: кошмар в Лабиринте полностью и окончательно излечил меня от тяги к адреналиновым хоррорам. А вам посоветую: если когда-нибудь найдете в почтовом ящике черный конверт – выбросьте его к чертям.
Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта
Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)
Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.
Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.
