Следом подтянулись Аланы Хана Булата (того самого, которого убили гунны). Жалкие остатки. Тридцать человек, вырвавшихся из резни на переправе. У них не было ни коней, ни доспехов — только ржавые ножи и дикая, загнанная ярость в глазах. Они ненавидели всех: гуннов, сарматов, Баграта за то, что жив.

Замыкала шествие пестрая, шумная кучка Готов-гревтунгов. Дезертиры. Люди, ушедшие от своих королей, решив, что разбой выгоднее верности. Длинноволосые, светлоглазые, в чужих кольчугах, снятых с трупов. Они смеялись громко, плевали далеко и смотрели на степняков как на дикарей, которых терпят до поры.

Весь этот сброд заполнил пространство вокруг шатра Баграта, превратив ставку в табор беженцев.

Баграт вышел к ним в полдень.

Он надел свою лучшую парадную кольчугу с золотыми бляшками (остатками былой роскоши). На голове — шлем с лисьим хвостом. Шрам на лице был прикрыт чистой повязкой. Он пытался выглядеть Вождем. Орлом, собирающим стаю.

Он поднял руку, призывая к тишине.

— Приветствую вас, братья степи! — гаркнул он. Голос его, надорванный пьянством и криками, всё же сумел перекрыть шум ветра.

Толпа затихла. Сотни глаз, холодных и оценивающих, уставились на него.

— Степь горит! — продолжил Баграт, размахивая рукой в сторону востока. — Гунны, проклятые пожиратели сырого мяса, жмут нас к реке! Рим предал нас, заперев ворота! Мы одни! Но...

Он сделал эффектную паузу.

— Но у нас есть Цель! Там, на севере, за черными лесами, лежит земля, не тронутая войной. Там есть хлеб! Там есть мясо! Там дома, в которых тепло зимой! Мы пойдем туда! Мы заберем их богатство! Лес станет нашей новой степью!

Тишина.

Никто не закричал "Слава!". Никто не поднял копье в салюте.

Люди молчали. Они пришли сюда не за красивыми словами о завоевании севера. Они пришли, потому что здесь пахло дымом очагов и вареной кониной. Им было плевать на стратегию Баграта. Им нужно было набить брюхо сегодня, чтобы не сдохнуть завтра.

Бури сплюнул под ноги. Гот громко испортил воздух.

Аланы молча начали развьючивать своих тощих лошадей.

Вечер принес не единство, а грызню.

Гуннская угроза согнала их в одну яму, как волков, лис и барсуков во время наводнения. Но инстинкты остались. Старые обиды, копившиеся веками, никуда не делись.

Сарматы резали аланов сто лет. Аланы грабили сарматов двести лет. Готы презирали всех степняков, считая их "грязными кентаврами".

Стоянка превратилась в пороховую бочку.

Конфликт вспыхнул у коновязи — единственного места, где еще оставалась сухая трава для лошадей.

Аланский конюх попытался привязать своего жеребца рядом с конем сармата.

— Куда прешь, псина?! — заорал Бури, который лично проверял своих лошадей (сармат скорее даст убить жену, чем обидит коня). Он с силой пихнул аланского парня в грудь. — Мои кони не будут стоять рядом с твоими доходягами! У твоих кляч парша! Заразишь кровь!

— Сам ты паршивый! — огрызнулся алан, выхватывая нож. — Мой конь чище твоего лица! Твоя мать с ослом спала!

Это было слишком.

— Бей их! — взревели сарматы, хватаясь за плети.

— Наши! Сюда! — заорали аланы.

Завязалась свалка. Сначала в ход пошли кулаки и плети, но потом сверкнула сталь. Люди, измотанные голодом и страхом, выплескивали накопившуюся злобу друг на друга. Им было проще убить соседа, чем далекого гунна или лесного колдуна.

Баграт выскочил из шатра.

— Стоять!!! — заорал он, брызгая слюной.

Никто не слушал. Свалка каталась в грязи. Пыль стояла столбом.

Хан бросился в гущу, раздавая удары ножнами сабли. Он был огромен, его вес сбивал людей с ног. Хазар и его личная охрана врубились следом, растаскивая дерущихся древками копий.

В суматохе кто-то (случайно ли? или "случайно"?) съездил Баграту кулаком в ухо. Хан охнул, покачнулся, в ухе зазвенело. Корона чуть не слетела. Унижение было полным. Великий Вождь получил оплеуху от собственных "солдат".

Баграт выхватил саблю. Клинок со свистом рассек воздух.

— Тихо!!! — его рев перекрыл шум драки. — Кто еще дернется — башку снесу!

Толпа отшатнулась. Люди стояли, тяжело дыша, с разбитыми носами и порванными рубахами. Бури утирал кровь с губы. Аланский конюх держался за сломанный нос.

Баграт обвел их бешеным взглядом своего единственного глаза.

— Вы что, звери? Гуннам головы бережете? Хотите здесь сдохнуть?

Он подошел к Бури вплотную.

— Если еще раз начнете резню в лагере... клянусь мечом предков, я вылью всю похлебку в землю. Слышите? Все котлы переверну! Никто жрать не будет! С голоду сдохнете, как псы шелудивые! Без ужина сегодня!

Угроза голода сработала лучше, чем угроза смерти. Смерти эти люди не боялись — она и так шла по пятам. А вот спать на пустой желудок на морозе — это было страшно.

Бури опустил глаза.

— Ладно, Хан. Но коней своих убери. От них воняет.

— Уберу! — рявкнул Баграт. — Сам стой у своей клячи! Разойтись!

Драка стихла, но злоба осталась. Она висела в воздухе густым туманом.

Союзники разошлись по своим углам. Готы ухмылялись, глядя на это представление. Они не вмешивались. Они просто точили ножи, понимая, что в этой стае шакалов выживет тот, у кого клыки длиннее. И они собирались стать этими клыками.

Баграт вернулся в шатер, держась за гудящее ухо. Его "Великая Армия" начинала пожирать сама себя еще до первого боя. И он, их "пастух", боялся ночи в собственном лагере больше, чем битвы с Андреем.

Парад Калек

Утро, следующее за вечерней дракой, выдалось холодным и туманным. Баграт вышел из шатра, кутаясь в волчью шкуру, чтобы скрыть дрожь не столько от мороза, сколько от ярости и бессонницы.

Он приказал трубить сбор.

Звук рога, сиплый и неуверенный, прокатился над стоянкой. Люди вылезали из своих нор неохотно, шаркая ногами, сплевывая на мерзлую землю и ругаясь сквозь зубы.

Хан стоял на пригорке, опираясь на саблю как на трость. Он смотрел вниз, на свою «Великую Армию», с которой собирался завоевывать Лес и мстить за сына.

И то, что он видел, вызывало у него желание заплакать кровавыми слезами.

Это был парад мертвецов. Шествие убогих.

Сарматы. Некогда «закованные в чешую всадники», наводящие ужас на легионы. Сейчас перед ним стояла кучка оборванцев. Их кони были похожи на скелеты, обтянутые кожей — ребра можно пересчитать. Доспехи проржавели насквозь, кожаные ремни сгнили. Копья были, но многие без наконечников — просто обожженные палки.

Готы. Длинноволосые гиганты. У них сохранились хорошие мечи-спаты, длинные и тяжелые. Но щитов не было — они побросали их при паническом бегстве через Дунай, чтобы легче было бежать. Они стояли, опираясь на мечи, завернутые в женские платки и куски ковров вместо плащей.

Собственные нукеры Баграта. Их колчаны были наполовину пусты. Наконечников не хватало катастрофически. Луки от сырости ослабли.

В их глазах — мутных, запавших, обведенных черными кругами голода — не было ни верности, ни огня. Там была только усталость загнанного зверя и жадность мародера, который ждет, когда хозяин отвернется, чтобы украсть кусок хлеба.

Баграт набрал воздуха в грудь.

— Кто?! — рявкнул он. — Кто пойдет со мной в авангарде? Кто первым ударит в ворота проклятого Городища? Кто принесет мне голову «Белого Колдуна»?

Тишина. Только ветер свистел в голых ветвях одинокой вербы. Никто не вышел вперед. Никто не ударил кулаком в грудь.

— Ты? — Баграт ткнул пальцем в Бури, вождя сарматов. — Твой род славится храбростью! Покажи её!

Бури медленно повернул голову. Он сплюнул тягучую, бурую слюну под ноги Хану.

— А почему я? — спросил он лениво. — Это твоя война, Баграт. Твоя баба сбежала. Твой сын сдох в канаве. Это твоя месть. Ты веди.

Он ухмыльнулся, обнажая гнилые зубы.

— А мы... мы пойдем следом. Пограбим, когда ты стены проломишь. Если проломишь. Зачем мне рисковать своими людьми ради твоей постели?

Ропот одобрения прошел по рядам. Они не хотели умирать за честь Хана. Они хотели жрать, спать и грабить.

Баграт побагровел. Он уже открыл рот, чтобы приказать своей страже казнить наглеца, но понял — стражи мало. Если он начнет резню, сарматы просто перережут его нукеров числом.

В этот момент круг расступился.

Вперед вышел человек. Старый, высокий, жилистый, как старый корень. Гот.

Его звали Вульфила. (Не тот святой, что перевел Библию, а грешник, что нарушил все заповеди). Через весь его лоб шел белый шрам от римского меча. Его глаза были цвета льда и смотрели так, как смотрит палач на клиента — прикидывая, куда лучше ударить.

Он подошел к пригорку вразвалку, не кланяясь.

— Слушай, Хан, — сказал он на ломаном диалекте, мешая готские и аланские слова. — Мне плевать на твоих баб. И на твоего щенка мне плевать. Сдох — значит, слабый был.

Толпа ахнула от такой дерзости, но Вульфила даже не моргнул.

— Но я знаю другое. Я слышал от перебежчиков. Там, на Севере, в лесах... там живет «Князь». И у него есть нечто странное.

Гот облизал губы.

— Говорят, у него стекло. Прозрачное, как вода. И бани, где тепло идет от пола. И печи, что не дымят. Это богатство, Хан. Это комфорт. Я стар, кости ломит. Я хочу эту баню. Я хочу спать в тепле.

Вульфила положил руку на рукоять своей длинной спаты.

— Я пойду в первом ряду. Мои парни — "Берсерки". Они умеют лезть на стены, когда другие ссут в штаны. Мы возьмем ворота.

— Хорошо! — обрадовался Баграт. — Наконец-то воин!

— Но... — перебил его гот, поднимая палец. — Я возьму половину.

— Что?! — Баграт поперхнулся воздухом. — Половину?! Ты, пес безродный! Да как ты смеешь...

— Половину всей добычи. Рабов, зерна, стекла. И женщин. Или...

Вульфила пожал плечами и начал разворачиваться.

— Или иди сам. Ломай ворота головой. Мои парни стоят дорого. Без нас ты — труп, Баграт. Тебя сожрут свои же сарматы завтра к обеду.

Баграт посмотрел на свои силы. На кучку своих запуганных, плохо вооруженных нукеров. Потом на угрюмую толпу сарматов, которые уже ухмылялись, ожидая его падения. И на готов, которые стояли за спиной Вульфилы — спокойные, злые, профессиональные убийцы. Без них штурма не будет. Без штурма — голодная смерть в степи.

— Четверть, — процедил он сквозь зубы, чувствуя, как желчь поднимается к горлу. — Я — Хан. Я даю кров и защиту. Четверть.

Вульфила остановился. Повернулся вполоборота.

— Треть, — сказал он, как отрезал. — Треть добычи. И право первой ночи... тьфу, право первого выбора рабынь. Я выберу себе девку сам.

Баграт посмотрел на него. Наглый варвар ставил условия Хану древнего рода. Это было дно. Но на дне выбор невелик.

— Треть, — выдавил он.

Гот усмехнулся. Страшно.

— По рукам, старик. Готовь телеги. Мы идем забирать твое золото.

Баграт кивнул. Его душила такая злоба, что в глазах темнело. Он — Хан. Потомок царей. А торгуется за свою месть, как базарная баба за гнилую рыбу. Но он поклялся себе: когда "Белый Колдун" будет мертв... следующим умрет этот гот. Ночью. В спину.

— Сбор завтра, — каркнул он и ушел в шатер, чтобы не видеть их ухмылок.

Голодный Лагерь

Степь молчала, скованная льдом, но в лагере «сборной» армии стоял гул. Не боевой. Гул голодных желудков.

Армия хотела жрать.

Беженцы-сарматы пригнали с собой всё, что у них было: семьи, стариков, тощие отары овец. Тысячи копыт выбили траву вокруг ставки до черной земли за три дня. Водопой — единственный ручей в овраге — превратился в зловонное болото, смешанное с навозом и мочой. Вода стала мутной, но выбора не было.

Каждое утро начиналось не с проверки постов, а с женского визга у ханского шатра.

— Выходи, Баграт! — орали аланские бабы, стуча пустыми котлами. — Где твое слово?! Ты обещал сытость! Ты говорил, мы пойдем к богатству! А мы здесь подыхаем!

— Дети ремни жуют! — вторила сарматка, тряся перед носом стражника куском старой сбруи. — Шкуру с кибитки варим! Дай зерна, ирод!

Баграт слышал их. Он сидел в шатре, зажав уши руками.

Зерно было. Немного. В последнем, дальнем амбаре. Но это был «НЗ» для похода. Если он раздаст его сейчас — они сожрут всё за неделю. И армия не дойдет до Леса. Она рассыплется.

Но если не раздать — они сожгут его шатер.

— Открывай! — заорал он Хазару, своему верному псу. — Открывай амбар! Дай им по горсти на рыло! Пусть заткнутся!

Зерно раздали. Его смели мгновенно. Началась давка. Кто сильнее — тот и урвал. Слабых затоптали. Драка у раздачи переросла в побоище. Аланский подросток, пытаясь защитить мешок матери, получил удар кистенем от сармата. Умер на месте.

Крови становилось больше, чем еды.

Вечером Баграт вышел к коновязям.

Кони стояли, опустив головы, жуя хвосты друг у друга от голода. Ребра выпирали.

— Жрите коней! — заорал он в бессилии, обращаясь к Бури, который мрачно чистил своего скакуна пучком сухой травы. — Слышишь? Режьте лишних! Зачем нам столько ртов? Мясо даст силу воинам!

Бури поднял на него глаза, полные ненависти.

— Коней? — тихо переспросил он. — Степной воин не ест боевого друга. Ты, жирная свинья, предлагаешь мне съесть того, кто вынес меня из боя с гуннами?

Сарматы зашумели. Для них конина была едой, но съесть своего коня — это как съесть брата. Это край.

— Тогда дохните! — плюнул Баграт.

Ночью в лагере началось воровство. Крали всё: уздечки, ножи, куски войлока.

У готов пропало седло. Хорошее, римское. Они нашли его утром в шатре у аланов — уже порезанное на ремни.

Готы не стали звать на суд. Они просто зашли в шатер и перерезали глотки троим аланам во сне. Молча.

Кровная месть вспыхнула мгновенно. Аланы схватились за ножи. Сарматы, радуясь чужой беде, подливали масла в огонь.

— Бей длинноволосых! Они нашу еду воруют!

Баграт метался между кострами, раздавая оплеухи и угрозы. Ему удалось остановить резню только чудом, встав между ними и пообещав казнить зачинщиков.

Но он понимал: он держит тигра за хвост. И этот тигр уже открыл пасть.

Если он не бросит эту орду на внешнего врага — прямо сейчас, немедленно — они сожрут его. Сожрут вместе с потрохами, просто чтобы набить желудок.

— Когда?! — каждое утро этот вопрос задавал Бури. Он перестал кланяться. Он заходил в шатер Хана, как к себе домой. — Снег сошел. Земля подсохла. Когда мы пойдем?

— Лес... — врал Баграт, отводя глаза. — Лес еще полон снега. В чащобе сугробы по пояс. Кони увязнут. Ждем оттепели.

Он боялся.

Боялся Андрея. Боялся его «белого огня». Боялся стен. Его разведчики доносили, что частокол в Городище стал выше, а на стенах блестит металл. «Колдун» действительно силен. Если эта голодная, неорганизованная толпа ударится о стену и не возьмет её сходу — они побегут. И первым делом убьют его, Баграта, за ложную надежду.

Ему нужен был План.

План, как заставить их умирать первыми, сохранив свою гвардию для решающего удара.

Вечером он собрал совет. Вульфила, Бури, Хазар.

Они сидели у огня, жуя жесткое мясо павшей лошади (все-таки пришлось резать).

— Послушайте! — начал Баграт, рисуя прутиком на золе схему. — Северяне хитрые. Они накопали ям. Они выставили рогатки. Но они фермеры. Они не воины. Главное — навалиться толпой. Числом.

— Ты говорил про стены, — заметил Вульфила, ковыряя в зубах костью. — И про ров. Глубокий ров. Мои парни не полезут в яму под стрелы, пока она пустая. Кто заполнит ров?

Баграт замялся. Он посмотрел на огонь. В его голове родилась мысль, черная и страшная, как сама ночь.

— Ров мы завалим... — прохрипел он.

— Чем? Хвороста нет.

— Рабами.

Тишина повисла над костром.

Баграт поднял глаза. Они были холодными.

— У нас много лишних ртов. Пленные, которых мы тащим с собой. Женщины тех родов, что отказались дать воинов. Старики. Дети сарматов, которые все равно умрут в дороге.

— Мои дети?! — вскинулся Бури.

— Не твои! — быстро поправил Баграт. — Тех, кто без роду. Сироты. Слабые. Мы погоним их впереди. Они прикроют нас своими телами от стрел. Северяне не будут стрелять в баб и детей сразу. Заминка будет. А если и будут...

Хан пожал плечами.

— Мертвые тела отлично заполняют ямы. Когда ров сравняется с землей, моя гвардия и твои берсерки, Вульфила, пройдут по ним, как по мосту.

Гот посмотрел на Баграта. В его взгляде мелькнуло что-то вроде уважения. Смешанного с омерзением.

— Ты дьявол, Хан, — усмехнулся он. — Но это сработает. Мясо дешевле дерева в степи. Я согласен.

Бури молчал. Ему не нравилось это. Но альтернатива — голод. И он кивнул.

Судьба "живого щита" была решена. План был готов. Оставалось только заставить их пойти на убой.

Никто не кричал. В воздухе висело напряжение. Большинство жителей Городища, наученных горьким опытом жизни в лесах, ожидали провала. Рябой, стоя у своего крыльца и ковыряя в зубах соломинкой, уже приготовил ехидную шутку про «битые черепки» и «дураков с глиной». Вышата хмурился, не веря, что «пустой» товар кто-то купит за реальные ценности.

Афанасий спрыгнул с козел. На нем был новый, богатый кафтан (видно, выменял по дороге), шапка сдвинута набекрень, глаза блестели шальным блеском удачливого игрока.

Он подошел к Андрею, стоявшему в центре двора в простой полотняной рубахе.

Торговец картинно снял шапку и поклонился в пояс. Но в этом поклоне не было рабства — было торжество партнера.

— Принимай, Князь! — его голос прозвенел в тишине. — Не посрамили честь!

Он рывком сдернул рогожу с воза.

Толпа подалась вперед и замерла.

Там не было пустоты. Там не было черепков.

Телега была набита под завязку.

Там лежало Богатство. Настоящее, осязаемое, пахнущее пылью дорог и чужими землями.

Связки шкурок — черные соболя, рыжие лисы, коричневые куницы — были свалены горой. Это было «мягкое золото» Севера.

Под шкурами виднелись пухлые, туго набитые мешки. Один из них лопнул по шву, и оттуда сыпалось крупное, золотистое зерно — ячмень или полба, явно лучшего качества, чем местная тощая рожь.

Бочонки с воском (валюта Византии!).

И самое главное — в центре, в маленьком кожаном кисете, который Афанасий развязал дрожащими пальцами, тускло блестел металл.

Серебро.

Витые гривны, массивные браслеты, рубленые куски серебряных палочек и даже несколько круглых монет — римских денариев и персидских драхм.

— Все? — спросил Андрей, щурясь от закатного солнца.

— Дочиста! — гаркнул Афанасий, раскинув руки, словно хотел обнять всю деревню. — Вымели, князь! Руки вырывали! Чуть меня на сувениры не разобрали вместе с телегой! Варяги, меря, весь, даже угрюмые чухонцы — все хотят! Заказывали еще! Сказали: «Вези всё, что есть! Любую цену дадим, только чтоб звенело!».

По толпе прошел единый выдох: «Ах...».

Впервые они увидели материальное, весомое доказательство "гениальности" идей пришельца. Раньше это были слова, печи, тепло. Это был комфорт.

Но комфорт на хлеб не намажешь.

А вот Это... Это была сила. Это была власть. Это была возможность купить то, что здесь не растет.

Вперед вышла Цвета.

Она была в рабочем переднике, вся в серой глиняной пыли. Она смотрела на пустую (от горшков) телегу и на гору мехов. Её губы дрожали.

Она помнила, как отец продавал воз горшков за мешок репы и полтуши старой свиньи. А здесь... Один её горшок, сделанный за десять минут, стоил как месяц каторжного труда отца.

Её мир перевернулся окончательно. Труд стал золотом. И это сделала она. Своими руками.

Слезы потекли по её щекам, оставляя светлые дорожки на запыленном лице.

Андрей подошел к телеге. Он взял тяжелую связку лисьих шкур — огненно-рыжих, пушистых, зимней добычи.

Он не бросил их ей. Он подошел и положил их ей на руки, как ребенка.

— Держи, Мастер, — сказал он громко, чтобы слышали все — и Рябой, и Вышата, и Гостомысл. — Это твоя доля. Честная. Ты теперь не просто гончарка. Ты самая богатая невеста на сто верст вокруг. Твой отец лопнет от зависти, когда узнает.

Цвета прижала мех к лицу, всхлипнула и вдруг засмеялась сквозь слезы. Счастливым, свободным смехом.

Андрей повернулся к Афанасию. Зачерпнул пригоршню серебра из кисета.

— А это твое. Твой язык стоит дорого, торговец. Ты продал воздух по цене золота. Это талант.

Афанасий подставил шапку, ловя монеты.

— Служу Городищу! — рявкнул он, сияя.

Затем Андрей обвел взглядом остальных. Рагнар гремел цепями у ворот, глядя на серебро тяжелым взглядом. Кузнец Неждан вытирал культю. Милада прижимала к груди сына.

Андрей поднял руку, указывая на остальную гору добра.

— А остальное... — его голос стал жестким, командирским. — В Общий Котел!

Мужики зашумели было (каждый хотел долю), но Андрей перекрыл шум:

— Мы не будем это проедать! Мы не будем вешать серебро на шей своих баб! Мы купим Железо. Много хорошего, южного железа. Мы купим инструменты. Мы купим защиту. Потому что богатство без меча — это подарок врагу.

Толпа затихла. Они поняли.

— Слава Андрею! — крикнул Ванька.

И Городище ответило гулом. Это был гул не деревни, а рождающегося Города. Города, который умеет зарабатывать и умеет тратить на рост.

Торговый Хаб

Эффект от путешествия Афанасия не взорвал мир в одночасье, как мучная бомба. Он сработал скорее как круги на воде от брошенного камня — медленно, но неотвратимо расширяясь.

В ту неделю в деревню не приехало ни одного каравана. Ворота стояли распахнутыми на весеннем ветру, и только редкие крестьяне с окрестных хуторов брели с просьбой обменять пучок льна на "хоть какой-нибудь горшок, что у вас плохой вышел".

Но Андрей, стоя на дозорной вышке рядом с новым "министром информации" Афанасием, улыбался.

— Слышишь? — спросил он.

— Что? Ветер воет? — передернул плечами купец.

— Нет. Земля гудит. Слухи идут. Они сейчас там, — он махнул рукой на север, — уже работают.

И он был прав.

На далеком "Волоке Мертвеца", где сходились пути, конунг Хельги, сидя у костра со своими бойцами, наливал мед из кувшина Цветы. Он делал это не просто так. Он делал это с театральной медлительностью.

Варяги — народ простой, но любящий хорошую историю.

— Глядите, — рокотал Хельги, поглаживая глазурованный бок сосуда. — Третий день в пути. Мед — как слеза. В ваших бурдюках уже кислятина, а тут — сладость.

— Откуда добро, конунг? — с завистью спрашивал ярл из соседней ладьи, у которого от прокисшего пива уже крутило живот.

— С Юга. Там, в лесах за топями, есть Городище. Сидит там колдун. Огонь из земли пьет, камень в стекло превращает.

— Брехня! — сплевывал ярл.

Хельги молча наливал ему в рог чистого, холодного меда. Ярл пробовал, чмокал губами и замолкал. Его глаза загорались жадностью.

— Сколько ходу?

— Дня три по воде.

— Надо заглянуть...

В поселке Меря, у Малуши, тоже творилась история.

Ее торговля расцвела. Она больше не кричала. Она просто выставляла свои десять рыжих крынок в ряд.

Покупатели подходили, щупали холодные бока керамики.

— Правда не киснет?

— Сама пробуй, — важно отвечала Малуша. — Вчера доила.

Женщины пробовали. И бежали домой рассказывать мужьям:

— Ты слышал? У Малуши чудо-посуда! Говорят, купила у того, у "белого". Надо ехать! Сестра сказала, у них там целые горы такой посуды! Сменяй овцу, Иван, не будь жмотом!

Слухи, обрастая фантастическими подробностями, ползли по деревням, переправам и лесным заимкам.

Рассказывали, что в Городище стены строят из хрусталя (преувеличение окон из слюды и бутылочного стекла).

Что горшки лепят не люди, а послушные духи земли (гончарный круг оставался тайной для многих).

Что местный Вождь знает слово, от которого железо становится тверже камня.

Спустя две недели у ворот появился первый гость.

Одинокий, потрепанный путник с огромным коробом за спиной. Сборщик дикого меда (бортник).

Он подошел к Андрею, мял шапку в руках.

— Дозволь слово молвить, княже.

— Говори.

— Был я на торгу... Видал у варяга кувшин. Такой... — мужик описал руками в воздухе идеальный круг. — Сиял, как солнце. Варяг хвастал, что неделю воду возит — не тухнет. Правду баял?

— Правду.

— Продай мне, князь. Мед у меня добрый, липовый. А хранить не в чем. Бочки текут, дерево вкус портит.

Андрей кивнул Цвете. Та вынесла простой, неглазурованный, но «каменный» горшок на три литра.

Бортник схватил его, прижал к уху, щелкнул. Услышал звон. Лицо его просветлело.

Он вывалил перед Андреем три больших круга воска и туес меда.

— Забирай всё! Только дай!

С этого дня поток стал нарастать.

Приходили не купцы с обозами — это позже. Пока шли люди.

Те, у кого "горело". Хозяйки, уставшие выкидывать прокисший суп. Охотники, которым нужна была фляга, не бьющаяся о дерево (фляги делали, оплетая берестой керамическое "горло").

Каждый, кто уходил с покупкой, становился живой рекламой. Он шел в свою деревню, ставил горшок на стол, и вся родня собиралась подивиться.

— А правда, у них там волки плуг таскают? — спрашивали они.

— Видел! — врал счастливый обладатель горшка (хотя пленных он, может, и не видел толком). — Огромные, в цепях! А сам Вождь — ростом с сосну! И глаза синие-синие, как лед!

Именно в этот момент произошло главное превращение. Деревня Андрея перестала быть просто "поселением у реки".

На ментальной карте леса появилось место, куда стремятся.

В лексиконе местных народов (мери, веси, славян) родилось новое понятие — "Сходить к Белому".

Это означало поход за качеством. За чудом.

Они еще не знали слова "Хаб", но уже протаптывали к нему первые, пока еще узкие, тропинки через чащобу. Дороги, по которым совсем скоро потекут не одиночки с медом, а настоящее Серебро.

Андрей смотрел на бортника, уходящего в лес с прижатым к груди горшком, и понимал: первый этап маркетинговой стратегии завершен. Товар прошел "тест-драйв" и получил "вирусный охват".

Теперь нужно было готовиться к наплыву "оптовиков". И к тому, что на запах успеха придут не только с медом, но и с мечами. Зависть — обратная сторона славы.

Перехваченные стрелы (Хан Баграт)

Вечер в степи пахнет не цветами, а дымом кизяка и подступающим снегом. Ветер, летящий с бесконечных просторов Востока, бился в натянутые войлочные стены Ханского шатра, словно невидимый зверь, пытающийся найти щель и выгрызть остатки тепла. Полог хлопал с ритмичным, раздражающим звуком: флам-флам-флам.

Баграт не обращал внимания на ветер. Он сидел у низкого столика, скрестив ноги, и перебирал содержимое кожаного мешочка.

Золото.

Тяжелые византийские солиды с профилем Валента. Потертые персидские дарики. Скифские бляшки, срезанные с одежды мертвецов. Это была кровь его власти. Пока звенело золото, нукеры держали мечи. Если золото замолчит — мечи повернутся в его сторону.

Кучка была жалкой. Война с соседями, выкупы, траты на пышные похороны сына... Казна пустела быстрее, чем наполнялась.

Баграт провел рукой по левой щеке. Пальцы нащупали бугристый, еще чувствительный шрам — память об Этери. От прикосновения к рубцу внутри всегда вскипала черная злоба, помогавшая не сойти с ума от тоски.

— Зар, брат мой, — прошептал он в пустоту. — Твоя жена стоила мне лица. Но я заберу её жизнь в уплату.

Входной полог резко откинулся, впуская внутрь клуб морозного пара и коренастую фигуру начальника стражи, Хазара.

Баграт инстинктивно накрыл монеты широкой ладонью. Хазар сделал вид, что не заметил этого жеста унизительной скупости.

Он отряхнул снег с волчьей шубы и шагнул к огню, не дожидаясь разрешения. В последнее время дисциплина в лагере хромала: Хазар знал, что он единственный, кто держит в узде остатки войска, и пользовался этим.

— Гонцы, — коротко бросил он.

— Вернулись? — Баграт подался вперед, забыв о монетах. Надежда, острая и болезненная, кольнула сердце. Ему нужна была помощь. Любая. Готская пехота, наемники-герулы, кто угодно, лишь бы умели держать щит в строю. — Все трое?

— Двое, Хан. Те, что ездили на Юг и Запад.

— А третий? — голос Баграта дрогнул. — Тот, которого я посылал к Гуннам? К Хану Баламберу?

Хазар молча полез за пазуху. Он вытащил не свиток и не дар.

Он бросил на ковер, прямо к ногам Баграта, короткую стрелу.

Она упала с глухим стуком. Черное древко, грубое оперение из перьев стервятника и тяжелый, трехгранный железный наконечник, созданный, чтобы пробивать кольчуги и кости.

— Гуннская стрела, — констатировал Баграт, не касаясь предмета. — Где мой гонец?

— В степи. Кормит лисиц. Дозорные нашли его коня в трех переходах отсюда, у Черного Яра. Всадника не было, горло коню перерезано, а эта стрела торчала в седле. Это ответ, Хан.

Хазар сплюнул в очаг, и уголь зашипел.

— Пастухи говорят, видели гуннский разъезд. Те смеялись. Кричали на ветру: «Алан хочет купить защиту за золото, которое он украл у нас же, грабя караваны? Пусть платит головой».

Баграт побледнел. Рубец на щеке налился кровью, став пугающе ярким на восковой коже.

Гунны. Всадники без лиц. Они не забыли. Аланы годами совершали набеги на их передовые отряды, считая тех дикарями. Теперь "дикари" пришли с силой, которая перемалывала империи.

— Они не приняли предложения? — прохрипел Баграт. — Я же предлагал им проход через мои земли... Давал проводников...

— Они приняли это как оскорбление. Гуннам не нужны проводники, Баграт. Им нужны рабы. Или трупы. С Востока помощи не будет. Там смерть.

Хан сжал кулаки так, что хрустнули суставы.

Стена на Востоке. Стена смерти. Он оказался между молотом и наковальней.

— Ладно, — выдохнул он, сгоняя страх усилием воли. — Плевать на косоглазых. Что Юг? Наемники у Тиры? Те римские дезертиры и готские ублюдки, что продают мечи? У них нет чести, но есть жадность. Они должны были согласиться. Я обещал им двойную долю от грабежа Леса!

Хазар криво усмехнулся. Он подошел к котлу с мясом, выудил кусок и начал жевать, глядя на своего господина с плохо скрываемым презрением.

— Обещал... Обещать — не жениться, Хан. Они знают цену твоим словам. Они знают, что Мурза мертв, а казна пуста.

Начальник стражи проглотил кусок и вытер рот.

— Они согласны. Но у них свои условия. Никакой «доли потом».

— Чего они хотят? Золота? — Баграт сгреб монеты в горсть. — Вот! Я дам задаток!

— Им плевать на твои побрякушки. Золотом сыт не будешь, а в степи зимой цены другие. Они требуют живой товар. Прямо сейчас. Предоплата.

— Что?

— Рабы, — отчеканил Хазар. — Пятьдесят крепких мужчин и молодых женщин. Здоровых. Не стариков, не детей. Им нужны гребцы на галеры и девки для утех. Они сказали: «Пригонишь жиртрест — получишь сотню мечей. Не пригонишь — воюй сам своей тенью».

Баграт замер. Кубок выпал из его руки и покатился по ковру.

Пятьдесят рабов.

Год назад это была бы смешная цена. Год назад его зинданы были полны пленниками, захваченными в мелких стычках. Но после мора, после бегства части рода, после того, как он сам загнал своих людей работой на укреплениях...

— Где я возьму пятьдесят рабов?! — взвизгнул он, вскакивая на ноги. — Ты ослеп, Хазар? Я своих уже отдал в работу! Половина передохла от поноса, остальные — кожа да кости! Кого я им дам? Старух?!

— Ну, это твоя забота, Великий Хан, — Хазар пожал плечами, положив руку на рукоять меча. Жест был спокойным, но угрожающим. — Ты хотел армию — плати цену. Наемники ждать не будут. У них тоже зима, и они тоже голодные. Не дашь ты — они пойдут к другому. Или придут к нам и возьмут сами. Вместе с твоей головой.

Баграт стоял посреди шатра, тяжело дыша. Ветер снаружи завывал, как голодный волк. В углу жалась Зейнаб, боясь издать звук.

В золотой клетке власти захлопнулась дверца. Гунны хотят убить его ради удовольствия. Наемники хотят ограбить его ради выгоды. А собственные люди...

Баграт посмотрел на Хазара. Тот смотрел на него спокойно, оценивающе.

Если Хан не найдет решения, этот пес перегрызет ему горло еще до весны. Просто чтобы продать его голову тому же Андрею или римлянам.

— Рабы... — прошептал Баграт, и в его глазах, единственном здоровом и заплывшем, зажегся огонек безумия.

Ему нужны были люди. Не для войны. Для продажи. Чтобы купить войну.

— Значит, придется найти тех, кто еще слабее нас, — сказал он. — Зови писаря.

— Зачем?

— Мы не пойдем за рабами в Лес. Там Андрей и его "колдовство". Мы пойдем туда, где нас не ждут.

Баграт посмотрел на карту, начерченную на куске шкуры. Его палец скользнул в сторону, к землям мелких, раздробленных родов, бежавших от гуннов и сбившихся в кучу в оврагах. К "Соседям поневоле".

— Готовь людей, Хазар. Завтра мы идем не на войну. Мы идем на жатву. Своих же братьев.

Малуша демонстративно сплюнула в сторону.

— Кислое! — огласила она вердикт, стряхивая сгустки на землю. — Хоть ложку ставь. Как всегда. Только в оладьи и годно, да свиньям. Не выдержал горшок жары, скис.

Глузд, стоявший в первом ряду, скривился, но не отступил.

— Жара ведь, дура! — буркнул он. — Что ты хотела? Оно ж живое! У любого скиснет! Пусть чужак теперь покажет!

Толпа затаила дыхание. Тишина стала ватной.

Афанасий, стоя у своей телеги, чувствовал, как пот течет струйкой по спине. Его колени мелко дрожали под широкими шароварами.

Малуша отставила черный горшок и взяла в руки рыжую крынку Цветы.

Сосуд казался инородным телом среди грубой утвари — гладкий, блестящий, он даже на ощупь был прохладнее. Керамика высокой плотности держала температуру.

Малуша поднесла горлышко к черпаку и наклонила.

Изнутри не выпал ком. Не потекла сыворотка.

Оттуда полилась ровная, густая, тяжелая, но жидкая белая струя. Она лилась с мягким бульканьем, без хлопьев.

Запах. Вместо кислой вони в воздухе поплыл аромат свежих сливок и топленого молока. Сладость.

Малуша замерла. Она поднесла черпак к губам и осторожно хлебнула.

Её глаза расширились, став круглыми, как те самые бусины, что привез Афанасий. Она облизнула губы, на которых остались "усы" из жирных сливок.

— Сладкое... — прошептала она, не веря самой себе. Голос её дрогнул. — Не прокисло. Холодное даже... Будто из погреба только достала.

По толпе прошел шепот:

— Как так?

— Врешь, тетка!

— Магия!

— Врешь! — заорал Глузд, пробиваясь вперед и отталкивая локтями соседей. — Быть того не может! Подменил! Показуха!

Малуша побагровела. Оскорбить её честность на её же прилавке?

— Ах ты пес шелудивый! — рявкнула она и сунула горшок прямо ему под нос. — Сама пробуй! Нюхай! Молоко живое! Сутки на солнцепеке простояло, а слаще твоего меда!

Глузд сунул нос в горшок. Потом ткнул пальцем, лизнул. Его лицо вытянулось. Рот открылся, но звука не последовало. Он был профессионалом, он понимал глину. И он понимал, что такое невозможно. Если только...

— Колдовство... — просипел он, отступая.

Но толпе было плевать на причины. Ей нужен был результат.

Люди ринулись вперед.

— Дай хлебнуть!

— И мне!

— Правду говорит! Сладкое!

— Гляди, не сворачивается!

Это был не просто горшок. Для людей V века, у которых любая еда портилась за полдня, если её не посолить или не засушить, это был аналог воскрешения мертвых. Способность сохранить свежее молоко — это жизнь младенцам, это здоровье старикам, это возможность довезти масло до города, не получив прогорклую жижу.

Андрей был прав. Это была не посуда. Это был Биотехнологический Холодильник. Керамика с закрытыми порами, убившая бактерии на старте.

Афанасий выпрямился. Его плечи расправились, страх улетучился, уступив место пьянящему торжеству победителя. Его грудь надулась колесом так, что треснули нитки на кафтане.

— А я что говорил?! — гаркнул он на всю площадь, раскинув руки. — Магия Свежести! Кто теперь смеяться будет? Кто штаны снимать будет?!

Малуша резко повернулась к нему. В её глазах горел фанатичный огонь купчихи, нашедшей золотую жилу. Она понимала: с такой тарой она монополизирует рынок сметаны на сто верст вокруг.

— Я беру пять! — крикнула она, отпихивая какого-то мужика. — Нет, десять! Всю сметану буду в них возить! Плевать на цену!

Она одним движением развязала поясной кошель и выхватила оттуда связку отличных куньих шкурок — валюту, которой не брезговали и князья. Швырнула связку прямо в руки ошалевшему от счастья Афанасию.

— На! Держи! Не торгуюсь! Грузи!

Связка шкурок тяжело ударила Афанасия в грудь, но он прижал её к сердцу как родного ребенка.

И это стало сигналом. Плотина прорвалась.

Рев толпы накрыл площадь. Люди, которые вчера смеялись, сегодня готовы были убить за право обладать рыжим чудом.

Начался штурм телеги. И это была самая сладкая битва в жизни торговца.

Бег безумцев

Это было похоже на набег кочевников, только целью были не женщины и золото, а обожженная глина. Люди штурмовали телегу Афанасия с яростью, граничащей с безумием. Все барьеры — осторожность, жадность, недоверие к чужаку — были снесены фактом свежего молока.

— Мне! — орал тощий мужик с рыбой в зубах, пытаясь перелезть через борт. — Я беру три! Забирай всю щуку!

— Куда лезешь, леший?! — его отпихивала дородная баба, сующая Афанасию под нос охапку выделанных шкур бобра. — Я первая занимала! Мне под масло надо! Дети пухнут, а масло горчит! Давай сюда!

Афанасий стоял в центре этого водоворота, красный, потный, счастливый до колик. Он уже не был "Болтливым", ему не нужно было ничего говорить. Товар продавал себя сам. Его руки мелькали, как у фокусника. Схватить шкуру — оценить на вес — сунуть за спину — выдать горшок.

— Осторожнее! Не разбейте! — орал он, пытаясь защитить хрупкое сокровище от жадных лап покупателей. — По очереди! Всем хватит!

Но он врал. Всем хватить не могло. Горшков было всего полторы сотни, а желающих — тысячи. Понимание дефицита подстегивало панику.

В воздух летели не слова, а плата. Кто-то швырял серебряное кольцо, снятое с пальца. Кто-то кидал мешок с орехами. Цена взлетела до небес. Если утром "три белки" казались грабежом, то теперь за кувшин отдавали "соболя", не торгуясь. Люди понимали: сэкономленный на гнили кусок мяса окупит горшок за неделю.

Напротив, у своей груды черепков, стоял Глузд. Он был один. Вокруг него образовалась пустота. Даже мухи, казалось, улетели к Афанасию.

Гончар смотрел на триумф пришлого. Его руки безвольно висели. В его глазах было не злорадство, не ненависть, а глубокое, опустошающее понимание краха. Его мир рухнул. Его "кривулины", которые кормили семью годами, теперь стали мусором. Он понял: больше никто не купит у него даже миски для собаки. Потому что люди увидели, каким может быть горшок. Наступила эра Качества, и в этой эре ему места не было.

Глузд поднял один из своих горшков. Посмотрел на него с отвращением и разжал пальцы. Черепок упал в грязь и разбился с глухим, жалким звуком бряк. Никто даже не обернулся.

А у телеги бушевал шторм.

— Малые кончились! — крикнул Афанасий, заглядывая в пустое "гнездо" из соломы. — Нету больше крынок! Разобрали!

Толпа застонала разочарованным многоголосым стоном.

— Остались только бочки! — продолжал купец, указывая на огромные сосуды для засолки, стоящие в центре воза. — Тяжелые! Дорогие!

— Давай бочки!!! — заревела толпа в ответ. — Капусту солить! Рыбу мочить!

Мужики полезли за тяжелыми амфорами. Тащили их на себе, кряхтя от натуги и счастья. Никто не спрашивал цену. Платили тем, что было в карманах, лишь бы урвать кусок "вечности".

Телега пустела с пугающей скоростью. Афанасий понимал: сегодня он стал самым богатым человеком на ярмарке. И самым популярным.

Но оставалось последнее. Вишенка на торте. Тот самый расписной кувшин, который Цвета сделала "для души".

Аукцион

Телега была почти пуста. Островки мятой соломы, разорванные "гнезда", мешки с мякиной, вываленные в грязь. Среди этого разгрома, возвышаясь на одиноком ящике, стоял Он. Последний кувшин.

Цвета делала его неделю. Она рисовала на нем узоры не щепочкой, а тонкой костяной иглой, втирая белую глину в красную (инкрустация). Кувшин был изящным, высоким, с длинной лебединой шеей и широким венчиком. Он сиял на закатном солнце, как драгоценность. "Княжеский", как окрестил его Афанасий ещё в пути.

— Мой! — рука, затянутая в кожаную рукавицу, схватилась за борт.

Это был местный Воевода. Мужик суровый, шрамированный, привыкший брать свое силой. За ним стояли два хмурых дружинника с копьями.

— Я беру! — рявкнул он, кладя вторую руку на рукоять меча. — Старосте на пир пойдет! Сколько хочешь, торгаш? Меч дам! Хороший, хазарский!

— Нет, я! — перебил его спокойный, тягучий голос.

С другой стороны подошел богатый торговец мехами с Севера. Он был одет в соболью шубу, несмотря на жару (статус обязывает), и от него пахло дорогими благовониями.

— Я плачу соболем, — сказал купец, лениво перебирая пальцами тяжелый кошель на поясе. — Зачем тебе меч, Афанасий? Ты же не воин. А соболя в Царьграде оторвут с руками.

Воевода побагровел.

— Ты что, морда купеческая, поперек меня лезешь? Я здесь закон!

— Ты закон здесь, а соболь везде в цене, — парировал торговец, не моргнув глазом.

Воздух сгустился. Толпа, почуяв запах драки, затихла и придвинулась. Мечи против золота — вечный спор.

Афанасий, стоя на телеге, почувствовал, как сердце уходит в пятки. Ссориться с Воеводой опасно — ограбят за поворотом. Обидеть купца — потерять канал сбыта. Ситуация патовая.

Но в этот момент в нем проснулся Андрей. Точнее, тот дух авантюризма и холодного расчета, которым заразил его "Колдун".

"Вспомни про дефицит, — звучал в голове голос князя. — Если товара мало, а желающих много, цена растет в небо".

Афанасий вскочил на ящик рядом с кувшином. В его глазах загорелся огонь азарта. Страх исчез. Он почувствовал вкус настоящей, крупной игры. Он больше не был мелким коробейником. Он был хозяином положения.

— А ну стоп! — гаркнул он, поднимая руки. — Оба достойные мужи! Оба богаты! Но кувшин-то один! А вас двое! Я никого обидеть не хочу. Пусть решит кошель... и щедрость! Кто даст больше?

Толпа выдохнула. Аукцион! Слово диковинное, но суть понятная. Битва кошельков. Это было интереснее, чем битва на кулаках.

— Даю две куницы! — крикнул кто-то из толпы, пытаясь перебить ставку "грандов".

— Лиса! Чернобурка! — повысил ставку мелкий скупщик.

Воевода скрипнул зубами. Ему не хотелось платить, он привык брать. Но на людях показывать скупость — потерять лицо.

— Бобер! — рявкнул он. — Шкура бобра, выделанная!

Это было много. Очень много.

Купец усмехнулся. Он достал из кошеля тяжелую, матово блестящую палочку.

— Серебряная гривна! Новгородская!

Толпа ахнула. Единый выдох потрясения прошел по рядам. Серебряная гривна — это цена хорошей дойной коровы. Или молодого раба. Отдать корову за кусок глины, пусть и красивой? Это было безумие! Это был уже не торг. Это была демонстрация власти. Статусная вещь. Тот, у кого она стоит на столе — не просто богат. Он неприлично богат.

Воевода сжал кулаки. У него не было с собой столько серебра. Он готов был броситься на купца с кулаками, но тут...

— Две гривны! — вдруг сказал хриплый, низкий голос, похожий на шум прибоя.

Все обернулись. Толпа расступилась, как вода перед носом драккара.

К телеге подошел варяг.

Огромный, рыжий детина в кольчуге, которая стоила дороже всей этой ярмарки. Его борода была заплетена в косы, а на поясе висел широкий боевой топор. Гость из далеких северных морей, плывущий по Волге «из варяг в греки» или просто за данью. Конунг Хельги.

Он возвышался над Воеводой на голову.

В руке он держал два тяжелых, витых серебряных браслета. Чистое серебро, работа северных мастеров.

— Две гривны весом, — сказал он спокойно, взвешивая серебро на ладони. — Я беру это жене в Ладогу. Она любит чистоту. И красоту.

Воевода открыл рот, но тут же закрыл. С варягом спорить — себе дороже. Торговец мехами учтиво поклонился и отступил. Против лома и серебра викингов приема не было.

Хельги небрежно бросил браслеты Афанасию. Афанасий поймал их на лету, прижав к груди. Тяжесть металла приятно оттянула руки.

Варяг протянул свою огромную лапу, всю в шрамах и мозолях, и двумя пальцами, бережно, как пушинку, взял кувшин за горлышко. Он поднял его на уровень глаз, любуясь игрой солнца на глазури.

— Славная работа, — прогудел он. — Звенит правильно. Передай мастеру — конунг Хельги пьет из его чаши. Пусть гордится.

Он развернулся и зашагал прочь, к своей ладье у реки. Толпа смотрела ему вслед с благоговением.

Это был финал. Телега была пуста. Абсолютно.

Афанасий осел на ящик. Ноги не держали.

Вокруг него, на грязном дне телеги, лежала гора добычи. Шкуры — соболя, куницы, бобры. Мешки с зерном. Бочонки воска. И серебро. Серебро, которого он не видел за всю свою жизнь столько сразу.

Он был пьян без вина. Он дрожал.

— Сделал... — прошептал он, глядя в небо. — Андрий, чертов колдун... мы это сделали!

Он понимал, что сегодня на этой грязной площади родилась легенда. Легенда о «Звенящих Горшках». И завтра слух об этом разлетится по всем рекам — от Варяжского моря до Хвалынского. К ним поедут.

Он закрыл лицо руками и рассмеялся — истерично, счастливо, до икоты. Жизнь удалась.

Но Макар мягко её перебил, не повышая голоса, но и не давая ей договорить:

— Ну пошутили неудачно. И что теперь? М?

Его интонация была снисходительной и покровительственной, такой вот, почти отеческой. Он обернулся у кабинета, оценивающе смотря ей в глаза сверху вниз.

Пальцы Софы нервно сжали край куртки, и из промокшей ткани выступили капли воды, скатываясь на пол. Она открыла рот, она хотела что-то произнести, ведь услышанное ей казалось слишком колким и ранящим. Макар снова опередил её.

— Прошу, проходи, — он открыл дверь в свой кабинет, пропуская девушку первой.

Она крепко сжала кулачки и шагнула через порог, чуть ли не физически ощущая его жадный взгляд, скользящий по её фигуре. Он будто нарочно задерживался на её талии и бёдрах, не скрывая своего жадного липкого желания.

Лицо девушки почти что само превратилось в гримасу отвращения, но мужчина снова перехватил инициативу.

Дверь мягко закрылась за ними с мякгим щелчком замка, который показался Софе слишком громким.

— Выпьешь чего-нибудь? — спросил Макар, проходя в кабинет.

Наконец Софа вдохнула глубоко, задержала дыхание на секунду, выдохнула, и чуть ли не выкрикнула, выбрасывая наружу всё, что накопилось:

— Хватит! Эти трое...

— Я понимаю, — снова перебил её Макар, кивая с таким видом, будто знал всё наперёд. — И поэтому...

— Нет! — она почти закричала, возвышая голос. — Я не договорила! Хватит говорить вместо меня!

Мужчина замер на секунду. Его глаза расширились от такого напора, явно непривычному. Потом он улыбнулся так же маслянисто, и молча достал красивый стеклянный графин, в котором плескалась благородная янтарная жидкость.

Девушка наконец убедилась, что её слушают, и продолжила, стараясь говорить спокойнее, хотя внутри всё кипело:

— Это нормально по-твоему, когда в женскую душевую заходят три... каких-то мужика?

Макар аккуратно и спокойно налил в два стакана, наслаждаясь процессом, молча протянул один девушке. Сам сделал глоток из своего, давая ей время и пространство.

Софа грубо отмахнулась от стакана, который он ей протягивал. Брызги упали на стол и бумаги, пара капель даже упала на его рукав, но мужчина даже не поморщился. Она тяжело рухнула на стул, будто её разом лишили сил, и раздражённо отфыркнула выбившуюся прядь волос с лица. Волосы, ещё влажные после душа, прилипли к щеке, и она убрала их за ухо нервным движением.

— Не нормально... — вздохнул Макар, ставя свой стакан на стол. — Послушай. Ну сейчас люди успокоятся, и вас спокойно отпустят. А ты лучше...

Он сел на край стола прямо перед ней, так, что его колено почти касалось её ноги, и мягко кашлянул, привлекая внимание.

— Кхм... расскажи о своём... друге? Вы ведь друзья?

Девушка инстинктивно попыталась отодвинуться, сидя в кресле. Но кресло стояло у стены, и отодвинуться было некуда. Но она лишь слегка прижалась спиной к креслу, да едва заметно втянула шею в плечи.

Придав голосу уверенности, насколько это вообще было возможно в её положении, она ответила, глядя ему прямо в глаза:

— Тебе-то какое дело?

Макар чему-то улыбнулся, сделал глоток из стакана и пододвинул второй стакан поближе к ней.

— Я не обижу, — голос его стал вкрадчивым, почти нежным. — И вообще, больше тебя никто не посмеет обидеть, я обещаю и лично прослежу за этим. Если хочешь, эти трое принесут тебе извинения при всех. Скажут, что были неправы.

Софа слегка нахмурилась. Её губы невольно сжались чуть плотнее, пытаясь удержать внутри внезапно вспыхнувшую искру недовольства.

— Я не хочу их видеть, — сказала она твёрдо, не давая ему снова перебить. — Где Дима? У нас есть дела... Я хочу уйти.

Чтобы скрыть напряжение в пальцах, она скрестила руки на груди, смотря исподлобья на Макара. Её взгляд был тяжёлым и полным скрытой угрозы.

Он скользнул взглядом по её лицу, и его губы сами собой расплылись в маслянистой ухмылке.

— Чего же ты упрямишься? — спросил он, растягивая слова. — Здесь безопасно. Еды в достатке. Зачем тебе идти с этим... он же... — он усмехнулся, качнул головой, — хе-хе, всего лишь первый уровень.

— Хватит, — Софа поднялась со стула, не дожидаясь, когда он договорит. — Я ухожу... Мы уходим! Ясно тебе?!

Под самодовольным взглядом Макара она направилась к двери. А он сидел на краю стола, сложив руки на груди, и улыбался каким-то своим мыслям.

Она ожидала, что дверь будет заперта, или что он вскочит и схватит её за руку. В последнюю секунду она ждала, что дверь останется закрытой, что она глупая и наивная попала в ловушку.

Но нет. Дверь открылась свободно, без сопротивления. Дерево скрипнуло, и из коридора хлынул свежий воздух.

Ступеньки гулко отдавались под её ногами. Софа выбежала вниз по лестнице и оказалась на людной улице.

Дождь уже бил более крупными каплями по полям её шляпы, скатываясь на плечи. Вода была холодной, но девушка даже не замечала этого, ведь всё её внимание было приковано к зданию, куда увели Диму.

Крепкое и защищённое, оно стояло в конце улицы, сложенное из серого камня, а стены были обиты металлическими вставками. У входа стояли несколько мужиков с арбалетами на плечах и скучающими лицами.

Тот странный сумасшедший мужчина сидел неподалёку на лавочке, подставив лицо дождю. Он судорожно перебирал в тонких, дрожащих пальцах какую-то верёвочку. Его губы шевелились, и он то и дело вздрагивал всем телом, будто от холода.

Когда он заметил Софу, быстро вскочил, подбежал к ней, двигаясь каким-то странным, неестественным бегом. Его взгляд бешено блуждал по постройкам и проходящим мимо людям и ни на ком не задерживался.

Софа хотела было сделать шаг назад, не зная, чего ожидать от безумца. Её рука инстинктивно потянулась к револьверу — но его не было, оружие забрали ещё у входа.

Однако Вихор не нападал. Он схватил её за руку и, показывая на выход, быстро прошептал. Его слова были едва различимы, они вылетали изо рта обрывками, перемежаясь с хрипами и вздохами:

— Завтра! Завтра снова! Пауки...

Он с силой потер лицо, будто пытался стереть с него что-то невидимое. Ударил себя по голове несколько раз и, уже уходя, продолжал шептать, не оборачиваясь:

— Лица... лица... холодно...

Софа обернулась, провожая его взглядом. Люди вокруг продолжали заниматься своими привычными делами. Кто-то нёс воду, кто-то чинил забор, кто-то просто стоял и курил. На Вихора если кто и обратил внимание, то не более чем на забаву. Он был местным дурачком, и никто не воспринимал его слова всерьёз.

Софа поёжилась от странного предчувствия, которое закралось в душу. Попытавшись натянуть куртку пониже, она направилась к зданию тюрьмы.

— Вход только по пропускам, — поднял руку мужик с квадратной челюстью и телячьим взглядом.

Его голос был ленивым и равнодушным, кажется, он уже устал повторять эту фразу сотни раз.

— Знаю, — Софа старалась говорить спокойно, хотя внутри всё клокотало. — Я забираю своего друга, и мы уходим.

— Не положено... — так же лениво протянул мужик, даже не почесавшись.

Стоящий рядом толстяк, причмокнул губами и высоким, почти гнусавым голосом проблеял:

— А ты ведь та новенькая? Он тут у нас дня три просидит... Может, выпьем вечером?

Он коротко хохотнул, его живот заколыхался, и он похлопал себя по боку, будто мысленно уже угощал себя чем-то вкусным.

«На них так спокойная жизнь действует?» — подумала Софа, отворачиваясь от них. Она чувствовала, как в ней закипает злость, но понимала, что сейчас не время для скандала.

Она молча направилась к штабу, где сидел Макар, надеясь всё-таки договориться по-хорошему. «Кто знает, на что способен Дима, пока за ним никто не смотрит», — продолжала она размышлять, перебирая варианты. Может, он уже выбрался сам и всё не так плохо, как кажется.

Макар сидел за своим столом, наслаждаясь напитком из стакана. Его лицо раскраснелось, глаза слегка заволокло, а язык стал заплетающимся, когда он произносил слова.

Он увидел Софу и его губы растянулись в пьяной, дебильной улыбке.

— О... Добро пжаловать обратно, — он икнул, прикрыв рот кулаком. — Ну как?

Софа сжала губы в тонкую, бледную полоску и отвела взгляд от Макара, предпочитая разглядывать шкаф с книгами. Они были единственными, кто не смотрел на неё с этим липким вожделением.

— Мне нужен... пропуск, — сказала она, не глядя на него. — Дай его... пожалуйста.

Она чувствовала, как пальцы судорожно сжимаются, пытаясь удержать голос внутри, подальше от чужих глаз и собственных слабостей. Софа сжала край куртки, начиная перебирать её в своих пальцах, надеясь, что не придется унижаться снова.

Макар поднялся со стула, опираясь рукой на стол, и его голос стал почти нежным и снова липким:

— Канеш! Только потому, что ты просишь, Софушка.

Он наклонился над столом, вырвал из блокнота листок и, тяжело дыша, вывел что-то карандашом. Подпись вышла корявой, буквы плясали и съезжали.

Подойдя к девушке почти вплотную, от чего та сделала шаг назад, но упёрлась спиной в дверь. Он сделал ещё шаг и молча поднял бумажку на уровень её лица. Уголки его губ слегка подрагивали, а глаза блуждали по лицу Софы и вырезу куртки.

Она резко вырвала бумажку и выскочила наружу, чуть не ударив Макара дверью.

На входе в тюрьму тупой охранник просто посмотрел на бумажку, не читая содержания, и кивнул. Толстяк окинул Софу наглым взглядом, пройдясь по её фигуре, но тоже не стал препятствовать.

Когда Софа вошла в коридор, я услышал её шаги. Я узнал бы из тысяч других этот торопливый, нервный топот, это шуршание мокрой курточки, и лёгкое, почти неслышное постукивание каблуков.

А затем она тихо чихнула, и я даже представил, как мило она сморщила носик и прикрыла рот ладошкой.

— Будь здорова! — наконец справившись с дверью, я открыл её и приветственно раскинул руки.

Софа замерла на пороге. Её глаза расширились, рот приоткрылся, и она пробормотала, переводя взгляд с меня на дверь, на открученные болты, и на выпавший гвоздь:

— Дурак! Ты меня напугал... Ой, а ты... а как ты...

Я широко улыбнулся и, шагнув к ней, коснулся её носика. Она смешно его сморщила и шлёпнула меня по руке.

— У любопытной Варвары нос на базаре... — начал я, но замолк, прислушиваясь к звукам снаружи.

Кто-то очень сильно барабанил по входным воротам в посёлок, будто колотили тяжелым бревном или чьим-то пудовым кулаком.

Подхватив девушку за руку, я ощутил её холодные и такие родные пальцы. Вместе мы выскочили наружу. Дверь карцера громко хлопнула за нами.

— Че?.. — уставился на меня охранник с квадратной челюстью, его лицо вытянулось от удивления. — Тебе не положено...

— Меня выпустили, — отмахнулся я, не останавливаясь и даже не взглянув на него.

Толстяк что-то пробубнил про проверку и какой-то документ, который я должен был предъявить, но мне было плевать. Я сжимал руку Софы, чувствуя, как её пальцы отвечают на моё пожатие, и мы быстрым шагом направлялись к воротам.

Люди вокруг что-то говорили. Я слышал обрывки фраз: кто-то вспоминал, как мы, негодяи, устроили тут дебош в душевой, кто-то обсуждал, что за идиоты ломятся в ворота, кто-то просто матерился сквозь зубы. Но всё это было лишь белым шумом, который не имел значения.

Удар по воротам повторился. Сейчас он был сильнее, чем до этого. Металл ворот загудел и застонал, а я увидел, как с внутренней стороны посыпалась металлическая крошка.

А затем ещё один удар. И ещё.

Голос по ту сторону был похож на рычащий рёв медведя, с хрипотцой, которая пробирала до костей:

— Я ЩАС ВЫНЕСУ НАХЕР ЭТУ СРАНУЮ КАЛИТКУ!!!

Старик, чинивший забор, уронил молоток и перекрестился. Двое парней, которые что-то грузили в телегу, бросили мешки и схватились за оружие.

Рука Софы сжала мою крепче, что почти стало больно, а сама она вдруг стала ещё меньше, прижавшись ко мне сбоку. Её шляпа съехала на глаза, но она не поправляла её, только смотрела на ворота, за которыми раздавался этот рёв.

— Бойцы! Стройсь! — голос Макара разнёсся над поселением.

Он стоял на крыльце штаба, его фигура была напряжённой. Увидев меня и Софу, вышедших из тюрьмы, хотя по его замыслу я должен был сидеть в карцере минимум до утра, он нахмурился. Его губы шевельнулись, выговаривая какое-то ругательство, правда я не расслышал какое, но что-то там было очень нехорошее и заковыристое.

Взгляд его был слегка затуманен, однако сейчас, как командир, он выглядел собранно и уверенно. Он отдавал приказы чётко, без запинок, и люди слушались.

— Стрелки и маги! Где вас нелёгкая носит?! — орал Макар, бегая по двору и раздавая указания.

Мы с Софой быстрым шагом подошли к нему и я, не тратя времени на приветствия, резко потребовал:

— Верни мои вещи. И кто там к вам припёрся?

Макар раздражённо дернул щекой и вперил в меня свой тяжёлый взгляд, который привык, чтобы ему подчинялись, а не требовали.

— Повезло тебе, калека, — он нервно сплюнул на землю, вытащил дрожащими пальцами сигарету из мятой пачки, прикурил, небрежно отбросив горящую спичку, и глубоко выдохнул клуб дыма в неподвижный воздух. Дым поплыл вверх, смешиваясь с дождевой моросью.

— Как утопленику повезло, — договорил он, выпуская дым через нос. — Можешь валить, тьфу!

Он ещё раз сплюнул, повернулся и пошёл к отряду бойцов, которые уже строились у ворот. Его походка была тяжёлой, уверенной, и он не оглядывался.

— Ди-и-м? — Софа потянула вниз мою руку, привлекая внимание.

Она бросила короткий взгляд на ворота, откуда раздавался смачный, отборный мат и новые удары. Похоже, тот, кто ломился снаружи, не собирался останавливаться.

— Мы... — она замялась, её губы дрогнули. — Надо им помочь, Дим.

Я вздохнул. Помочь тем, кто смотрел на нас с враждебностью, как на чужаков, которые пришли нарушить их спокойную жизнь? Помочь тем, кто даже не спросил, что на самом деле произошло в душевой?

Я увидел в её глазах эту тягу, какая бывает у Стрелков Гилеада, вечно стремящихся поступать всегда правильно, даже если тебя только что хотели убить, или сделать что-то похуже.

— Хреновы Стрелки... — проворчал я, но голос мой был скорее усталым, чем злым.

Я искал взглядом здание, куда по идее могли утащить мои вещи. Склад, наверное, вон то приземистое строение из кирпича, с маленькими окошками под самой крышей.

— Вон, может там... — озвучил я свои мысли и направился ко входу, у которого толпились бойцы, стрелки и маги.

Их было человек десять, они переговаривались, сверяли оружие, проверяли арбалеты. Никто не обращал на меня внимания до тех пор, пока я не увидел на поясе одного из бойцов свои клинки.

Он стоял чуть в стороне, поправляя ремень, и на боку у него висели мои ножны. Я шагнул к нему и мой голос, когда я заговорил, опустился до опасного шепота, от которого у нормальных людей начинают бегать мурашки:

— Знаешь, что я делаю с ворами?

Боец сделал инстинктивный шаг назад, едва не спотыкаясь о камень, выступающий из земли. Его глаза расширились, лицо побледнело, и он судорожно схватился за рукоять меча.

Я поймал его за грудки. Ткань его куртки намокла от дождя, но я держал крепко, не давая ему упасть. Сократив дистанцию почти вплотную, я посмотрел ему в глаза.

Какой-то командир с нашивками на рукаве резко схватил меня за плечо, пытаясь оттащить.

— Отставить, боец! — его голос был громким и командным. — Ты кто такой? Кто разрешал тебе нападать на моих людей во время выполнения...

— Он взял чужое, — резко прервал я этот поток ненужной речи, не повышая голоса, но и не давая сбить себя с толку. — И сейчас отдаст.

Командир нахмурился, сжимая пальцы на рукояти своего клинка. Его бровь дёрнулась, и он перевёл взгляд с меня на бойца, а затем обратно на меня.

— Что он там у тебя взял? — спросил он, и в его голосе появились нотки сомнения.

Я отпустил бойца, оттолкнув его от себя, от чего тот сделал ещё шаг назад, чуть не упав и схватившись за стену. Взгляд солдата был гневным, и он брезгливо отряхнул броню, будто я испачкал её чем-то липким, а после чуть ли не выплюнул слова:

— Я взял оружие со склада! Этот придурок че-то взял накинулся на меня!

Командир перевёл взгляд с него на меня, ожидая ответа. Я указал на клинки, которые висели на поясе бойца.

— Это моё личное оружие, — я старался говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Я сдал его на входе.

Моя рука выпрямилась в сторону ворот, за которыми не прекращал верещать какой-то здоровяк и долбить по воротам с такой силой, что один из металлических листов прогнулся, и в образовавшуюся щель было видно силуэты нескольких человек.

— Видать, эти парни тоже пришли за своим, — добавил я, поворачиваясь обратно к командиру. — А я уж думал помочь.

— Твою мать! — командир уже сам кричал от негодования и злости, разбрызгивая слюну. — Возьми другие, у нас кузнецы не хуже ваших!

Я смотрел в его глаза, не отрывая взгляда долгую минуту, мы смотрели друг на друга, и я видел, как в его глазах борются злость и здравый смысл.

Наконец он сдался. Глухо выругавшись, он махнул рукой своему бойцу:

— Верни ему оружие... мать твою!

Командир перевёл взгляд на меня и добавил уже тише, но не менее зло:

— А ты, иди что ли помоги. Или ты их для красоты носишь?

Боец нехотя отстегнул пояс с ножнами, его пальцы дрожали, и он долго возился с пряжкой, сжимая с силой челюсть так, что желваки заиграли на скулах, потом он протянул мне оружие.

Я молча принял. Быстрыми, привычными движениями застегнул ремень, поправил ножны, проверил, легко ли выходят клинки. Металл скользнул по коже, и этот звук был для меня музыкой.

Я кивнул на Софу, которая стояла чуть позади, терпеливо ожидая.

— А ей оружие? — спросил я, поднимая взгляд на командира. — Тоже забирать придётся у какого-нибудь грёбаного умника?

Я обвёл взглядом его отряд, бойцы явно были на стороне своего товарища, а на меня они смотрели, как на капризного новичка, который не понимает местных порядков. Но нет, револьверы у Софы никто не тронул, их так же занесли на склад, но их не надели на чужие пояса.

Удивившись, что она без патронов, ей выдали сумку, куда нагрузили около двух сотен патронов.

Мой револьвер тоже не тронул никто. Он лежал на стойке у входа, завёрнутый в тряпицу, и ждал меня. Я прицепил его рядом с клинками, на правый бок, где было свободно, и тоже взял патроны. Подсумок крепился выше ремня и чуть позади так, что перезарядка была удобной, если руки и, тем более, пальцы не слишком кудрявые.

Я зарядил револьвер и на секунду залюбовался, как Софа делает это элегантно. Её пальцы перебирали патроны, и они будто сами скользили в нужные каморы. У меня это выходило более грубо, я вдавливал патроны с силой, по-мужски, и каждый щелчок был громче.

— В общем так! — громкий голос Макара разнёсся над площадью.

Он забрался на стену и теперь стоял наверху, держась за край, чтобы не упасть.

— В прошлый раз эти утырки не поняли ровным счётом нихрена! — кричал он, размахивая рукой с зажатой в ней сигаретой. — А значит что? А значит...

Его голос заглушил очередной удар по воротам, что аж доски треснули, и в щель просунулась чья-то рука, пытаясь откинуть засов, а потом и голос здоровяка, угрожающего убить каждого, кто попытается ему помешать.

— А значит, — продолжал Макар, когда грохот стих, — покажем этим сраным ублюдкам, где раки зимуют! Ура!

От бойцов прозвучало слаженное, громкое тройное: «Ура! Ура! Ура!». Крики были такими громкими, что у меня заложило уши.

Макар бросил взгляд на меня и Софу, кивнул сам себе, будто мы испаримся и не станем помогать. Девушка посмотрела на меня и кивнула, её руки легли на револьверы. От этого она выглядела спокойнее, хотя атмосферы спокойствия вокруг не было ни на гран. Мне с оружием тоже было привычней — я чувствовал себя почти нормально, когда мог себя защитить.

— Эй, Гриша! — крикнул Макар, перегибаясь через стену.

Он смотрел куда-то вниз, где стоял вражеский отряд, его взгляд оценивал людей внизу, и удя по его лицу, народу там было несколько десятков. Надеюсь.

— Гришань! Решил силушку нашу проверить? А? Сраный ты говнюк!

По ту сторону стены раздался хриплый, раскатистый смех, будто человек смеялся всей всем своим огромным телом. А затем низкий, рычащий голос прозвучал спокойно, с угрозой:

— Слышь, не зли меня, Макарыч...

Кто-то тонко, истерично засмеялся неподалёку от голоса этого Гриши, а потом этот смех так же резко оборвался.

— Я добрый же покамест, — продолжал Гриша. — Мы договорились, а щас че?

— Нихера я с тобой не договаривался, Гришаня! — Макар смачно сплюнул вниз и резким движением вынул сигарету изо рта и вынул новую. Короткими, судорожными затяжками он её раскурил и, торопливо выдохнув, прокричал: — Я тебе сказал сразу: нихера ты не получишь, кусок кретина!

— Зря ты так, Макарыч... — голос Гриши стал преувеличенно заботливым, с такой интонацией обычно говорят с детьми, когда хотят их обмануть.

А затем, видимо, обращаясь к кому-то позади себя, он добавил:

— Феня! Давай тащи!

Что именно там собирались тащить мне было решительно плевать. Я наклонился к Софе, почти касаясь губами её уха, и произнёс:

— Ты что последнее изучила? Какой навык?

Она хлопнула пару раз ресницами, как бабочка крыльями, а потом так же тихо ответила, чуть повернув голову:

— «Красную Ленту». Ну там...

— Знаю, Соф, — я кивнул. — Если они ворвутся, всем будет... в общем, потренируешься заодно.

Её зелёные глаза блеснули в тусклом свете пасмурного дня, и она сдула прядь волос с лица.

— Эй, вы... — кто-то крикнул нам вслед. — Стоять! Куда!

Но мы уже не слушали.

Я коротко разбежался и, оттолкнувшись от края стены, перелетел через неё, мягко приземлившись на корточки по ту сторону. Земля была мокрой и скользкой, но я удержал равновесие и сразу же встал в боевую стойку.

Софа приземлилась рядом с кувырком, она перекатилась через плечо, вскочила на ноги и оказалась вполоборота ко мне, готовая стрелять в любую сторону.

А затем воздух разорвали синхронные выстрелы наших револьверов.

Мы просто оба знали, что сейчас нужно делать. Два ствола, два выстрела, как два удара сердца, почти слившихся в один.

Продолжение следует!) (Книга совершенно бесплатна) - https://author.today/work/579579

Структуры спроектированных зданий, созданные инженерами, архитекторами и рабочими великой страны, остались лишь на бумаге. Их многие проекты были реализованы только цокольным этажом, которые, в последствии, преобразились в чертоги ужаса и невероятного кошмара.

Дети, под воздействием сверстников и серости бытия, заправляли в пакет клей "момент" и, вдыхая, смотрели "мультики". Кто по старше, пускали героин по вене, покидая сей бренный мир (порой буквально). Солидная часть молодого поколения, наблюдая и участвуя в гнетущей катастрофе, что создало некогда процветающее общество, радикально деградировало, и окончательно внедрилась в беспросветную мглу хаоса и безысходности.

Зачатки зданий казались навсегда замерзшими во времени игровыми площадками. Одна из них пролегала рядом с больницей скорой помощи, где был ров котлована и смонтирован цокольный этаж, тот самый, что спроектировали ещё в светлых временах. Местная детвора, угнетённая серостью бытия и беспросветным мраком будущего, в мечтах, навсегда покинуть этот мир, не нашло ничего интереснее зверств над амфибиями, коими в изобилии был наполнен тот ров по весне. В ход шли иглы, шприцы ,катетеры - всё что попадалось под руку из мусорного контейнера больницы.

Мой дед был великий человек, который всегда боролся за справедливость. И даже он не смог воспрепятствовать тому беспределу, что творилось у него за его домом. А за его домом есть детский сад. Там, на территории сего учреждения были не большие детские деревянные домики из бруса, с лавочками, в некоторых даже столики. В этих домиках изверги регулярно вешали котов, на шнуре, за шею. В мертвых глазах животного отчетливо наблюдался тот первозданный чудовищный ужас, что испытывает существо при насильственной смерти, что животное сопротивлялось и их лапы тщетно пытались вырваться из западни, замерев в агонии.

Оглядываясь назад ты с тревогой поворачиваешь голову вперед, убеждая себя, что опасности нет. И ты не не будешь тем котом в петле.. пока.

Выходя за пределы своего двора ощущался страх, всегда страх. Можно было огрести за любым углом. Наблюдая осколки некогда социалистической страны, переживая разруху и беспредел того, что ранее называлось союзом пролетариата, дети, которые копошатся в мусорных боках. В мусорных баках, было много того, чего нам не хватало - разнообразия, на фоне серого, беспросветно отсталого, мрачного и беспринципного авангарда.

На торжище — вытоптанной тысячами ног поляне у самой кромки свинцовой воды — стоял гул. Людская река бурлила. Здесь торговали тем, что давала северная природа: связками вяленой щуки, жесткой, как подошва; горшками меда, темного и густого; лыком, дегтем и шкурами бобров.

Афанасий, проклиная в душе "тухлый дух" и вспоминая ароматный сбитень в бане у Андрея, загнал свою телегу на пригорке, подальше от рыбных рядов. Он сбросил промасленную рогожу с театральным жестом мага, открывающего шкатулку с чудесами.

— Ну, не подведи, рыжая глина! — шепнул он и выставил первые образцы на откинутый борт.

Зрелище было действительно завораживающим. На фоне местной серости, грязи и черной керамики, посуда Цветы сияла. Краснобокие кувшины, выровненные, словно их точили на станке боги, гладкие, блестящие, ловили скупое северное солнце своими боками. Они казались чужеродными артефактами, пришельцами из иного, совершенного мира.

— Подходи, честной народ! Гляди, не ленись! — завел свою шарманку Афанасий, напуская на лицо выражение бывалого знатока. — Товар редкий, товар знатный! Посуда звонкая, как песня! Вечная, как камень! В ней молоко не киснет, мед не бродит, а пиво само собой крепчает! Налетай, подешевело... нет, подорожало! Только сегодня — меняю чудо на ваши шкуры!

Народ меря, привлеченный необычным цветом и формами, начал подтягиваться. Сначала робко, потом смелее.

Вперед вышел местный старейшина — старик с лицом, похожим на печеное яблоко, и в шапке из куньего меха. Он прищурился, глядя на товар. Его узловатая рука потянулась к пузатой крынке.

— Ишь ты... — проскрипел он, проводя пальцем по гладкому боку сосуда. Ни щербинки, ни бугорка. — Гладкая... Как яйцо. Как девка молодая.

Афанасий просиял. Вот он, момент истины!

— Гладкая, дедушка! И прочная! — он демонстративно щелкнул по краю ногтем.

Дзынь!

Звук был чистым, долгим, высоким. Как если бы ударили по колокольчику. Он звенел в морозном воздухе, заглушая даже лай собак.

Старейшина уважительно кивнул. В мире Меря ценилось всё, что имеет "голос" — значит, духи внутри добрые.

— Красиво звенит, — согласился он. — И ладно скроен. Что просишь за такую?

Афанасий набрал воздуха в грудь. Сейчас он назовет Цену.

— Три белки, уважаемый. За малый. Куница — за большой кувшин. Или бобер.

На мгновение на торжище повисла тишина. Люди замерли, переваривая услышанное.

А потом старейшина отдернул руку, словно глина раскалилась добела. Он посмотрел на Афанасия как на безумца, сбежавшего из лесного сумасшедшего дома.

— Ты белены объелся, купец? Или мухоморов перебрал? Три белки?!

Голос старика сорвался на визг.

— Да ты очумел! Я у своего горшечника Глузда за три белки всю его телегу с потрохами куплю, да он мне еще и спляшет! Три белки — это стрелы! Это нож! Это жизнь!

Афанасий почувствовал, как земля уходит из-под ног, но гонор торговца не позволил отступить.

— Твой горшечник лепит из дерьма и палок! — обиженно выпалил он. — Посмотри на его кривулины! Они ж воду пьют, как губка! А это — камень! Спекшийся в огне! Это на века!

— Камень мне в суп не класть, — отрезал старейшина, разворачиваясь. Его интерес мгновенно угас. Прагматизм победил эстетику. — Мне горшок нужен, чтобы рыбу варить, а не чтоб он мне песни пел. Иди отсюда со своими ценами, ворюга. Найди дураков в другом лесу.

Толпа, следовавшая за вожаком, разочарованно загудела и отхлынула. Чудо оказалось слишком дорогим.

Люди расходились, обсуждая наглость заезжего. Красота красотой, но платить три шкуры за кусок глины? Это было немыслимо. Никто не понимал, за что переплачивать. Горшок — это функция. Емкость. Если в нем каша варится, и он не течет прямо сейчас — он годен. А ровный он или кривой — на вкус ухи не влияет.

Афанасий остался один у своей телеги с "сокровищами", которые в одно мгновение превратились в никому не нужный балласт. Холодный ветер с реки дунул ему в лицо, принеся запах тухлой рыбы и горький вкус провала. Он понимал: если он сейчас не продаст, ему нечем будет кормить лошадь на обратном пути. И придется есть собственные, пусть и красивые, но совершенно несъедобные черепки.

Смех и Позор

К полудню Афанасий окончательно потерял не только голос, но и веру в человечество. Он сидел на козлах своей нарядной, но бесполезной телеги, сжимая в руках плеть так, что костяшки побелели. Вокруг бурлила жизнь, шла торговля, но его обоз обтекали, как зачумленный остров.

Прямо напротив, насмешливо щурясь из-под лохматой шапки, расположился местный гончар Глузд. Вид у него был, под стать его товару — неказистый, кривобокий и насквозь пропахший дымом. Перед ним на грязной рогоже были навалены груды его творений: черные, ноздреватые, похожие на обгоревшие кочки на болоте. Эти горшки были уродливы. Их стенки были разной толщины, дно качалось, а горлышки напоминали раскрытые рты птенцов.

Но они продавались.

Очередь к Глузду стояла бойкая. Хозяйки меря подходили, бросали в кучу пару сушеных рыбин или горсть лесных орехов, хватали первый попавшийся черепок и уходили довольные. Дешево и сердито. Разбил — не жалко. Купил новый за пучок травы.

Глузд, видя пустую телегу "конкурента", вошел в раж. Он, привыкший быть монополистом в этой грязи, чувствовал свое превосходство.

— Эй, богатей! — орал он, брызгая слюной сквозь щербатый рот. — Что, не берут твои золотые унитазы? Вез бы ты их обратно к своему колдуну, пусть сам в них гадит!

— Звонкая! — передразнил он Афанасия, стуча деревянной ложкой по своему горшку (звук был глухой, как удар по бревну). — У меня тоже звенит! Если мелочь туда бросить!

Толпа, собравшаяся поглазеть на битву торговцев, разразилась хохотом. Людям нравится, когда "выскочек" ставят на место.

Местные пацаны, чуя безнаказанность, осмелели. Они подбегали к телеге Афанасия, строили рожи и швыряли комья мокрой земли в сверкающие бока кувшинов. Грязь с чавканьем прилипала к глазури.

— Эй, дядя! — пронзительно визжал самый чумазый шкет. — А если я перну в твой горшок, он зазвенит? Или треснет от натуги?

Смех превратился в рев. Женщины утирали слезы, мужики хлопали себя по ляжкам. Афанасий сидел красный, как рак, который сварился в собственном соку. Жар стыда полз по его шее к ушам.

Ему, бывалому торговцу, который умел втюхать лысому гребень, устроили публичную порку. Его профессиональная гордость была растоптана сапогами дикарей. Он чувствовал себя шутом на королевской свадьбе, которого раздели догола.

— Говорил же, — шептал он, глотая злые, бессильные слезы обиды. — Дорого. Никому не надо. Эх, Андрий... чтоб тебе пусто было с твоей наукой. Подвел ты меня под монастырь. И себя подвел, и меня в долги вогнал. Теперь хоть вой. Придется за бесценок отдавать, за рыбий хвост, лишь бы лошадей покормить и ноги унести, пока не побили...

Он уже набрал в грудь воздуха, чтобы униженно объявить "распродажу века" — всё за рыбину, — и признать поражение перед торжествующим Глуздом. Рука его потянулась к вожжам, чтобы уехать прочь от этого позора.

Но вдруг, как вспышка молнии в темноте, в его мозгу всплыло лицо Андрея. Его холодный, уверенный взгляд и тихий голос в бане:

«Магия свежести. Фокус.»

«Не продавай. Найди самую горластую бабу. Это инвестиция».

Афанасий замер. Он опустил руку к поясу, под широкий кафтан. Там, в тепле его собственного тела, пригрелись три небольших, но идеальных горшочка с пометкой "крестик". Последняя надежда. Его козырь в рукаве, который казался бредом сумасшедшего еще утром, но теперь стал соломинкой утопающего.

Торговец медленно слез с телеги. Выпрямился. Стряхнул с плеча прилетевший кусок грязи. На его лице больше не было выражения побитой собаки. Появилась злая, азартная решимость игрока, идущего ва-банк.

Он обвел взглядом гогочущую толпу.

— Смеетесь? — пробормотал он. — Смейтесь. Хорошо смеется тот, у кого молоко сладкое. Ну-ка, где тут у вас самая громкая глотка?

Его глаза сканировали ряды, ища цель. Цель должна быть крупной, заметной и авторитетной. Тот, кого нельзя высмеять. Тот, кто заткнет любого Глузда одной левой.

И он нашел её.

Стратегический подарок

Афанасий продрался сквозь гогочущую толпу, словно ледокол сквозь весеннюю шугу. Его взгляд был зафиксирован на цели. Целью была Тётка Малуша.

Это была не женщина — это была стихия. Глыба. Монумент весом центнера в полтора, обернутый в необъятную юбку и повязанный платком так туго, что щеки нависали над узлом. Она стояла у своего прилавка, заставленного корчагами с молоком, творогом и сметаной, и отчитывала тщедушного мужичонку, который имел неосторожность усомниться в качестве её товара.

— Скисло?! — ревела Малуша так, что у волкодавов уши прижимались. — Ах ты, недомерок, глист болотный! Да жара такая стоит — рыба в реке варится! Само скисло, солнце виновато, а не я! Или ты думаешь, я в ведра плюю?

Мужичонка втянул голову в плечи, пытаясь стать невидимым, но Малушу уже было не остановить.

— Ты мне еще расскажи, как коров доить! — продолжала она наступление. — Моя Зорька траву чистую ест, не чета твоей козе, что репей жует! Бери, что дают, или вали!

Это был идеальный кандидат. Инфлюенсер V века. Если она скажет, что небо зеленое — половина рынка к вечеру будет видеть зеленые облака, лишь бы не спорить.

Афанасий решительно подошел к телеге, достал флягу с водой (чистой, которую Андрей заставил взять в дорогу) и, не жалея, ополоснул одну из "контрольных" крынок. Выплеснул воду веером, чтобы брызги блеснули на солнце. Это был жест не гигиены, а магии — демонстрация ритуальной чистоты.

Затем он, растолкав зевак, шагнул прямо в зону поражения Малуши.

— Хозяйка! — гаркнул он голосом базарного зазывалы, привыкшего перекрикивать шум колес.

Малуша осеклась. Обернулась. Увидела перед собой того самого купца-неудачника, над которым только что потешалась вся ярмарка. Её глаза сузились.

— Слышу, беда у тебя, мать честная! — продолжил Афанасий, не давая ей открыть рот. — Молоко не держится? Солнце виновато, говоришь?

Малуша уперла руки в необъятные бока.

— Тебе-то что, пришлый? Свои черепки продать не можешь, решил мне советы давать? Иди отсюда, пока я тебя сметаной не облила. Она, поди, дороже твоих горшков стоит!

— А то! — Афанасий пропустил оскорбление мимо ушей. — Твоя сметана — золото. А твоя посуда — дрянь. Решето.

Толпа ахнула. Оскорбить посуду торговки молоком — это все равно, что сказать воину, что его меч ржавый.

— Чего?! — лицо Малуши начало наливаться багровым цветом гнева.

— Поры, мать, поры! — затараторил Афанасий, поднимая вверх свою крынку. — Твой горшок дышит! Кислятину старую впитал, бактерий (Андрей научил его этому страшному слову, хоть он и не понимал смысла) развел! Ты свежее льешь, а стенки его уже в простоквашу превращают! А у меня...

Он сунул ей под нос свой сосуд.

— ...Камень! Стекло! Звенит!

Малуша хотела было выбить "дрянь" из его рук, но невольно принюхалась. От горшка не пахло ничем. Ни старым молоком, ни затхлой глиной, ни дымом. Чистотой.

— Ну и что? — буркнула она, сбавив тон.

— А то. Возьми. Даром.

Она опешила. Рот приоткрылся.

— Даром? Ты, купец, спятил? Или за красивые глаза? — она хохотнула, и её необъятная грудь заколыхалась. Толпа захихикала: «Ишь, клинья подбивает к Малуше!».

Афанасий стал серьезным. Сейчас он играл по-крупному.

— За честный опыт, хозяйка. И за твою правду. Налей сюда вечернего удоя. Парного. И поставь на солнцепек. Вон там, на прилавке.

Он указал на самое жаркое место.

— А рядом поставь в своей обычной посудине. Той, что Глузд лепил. И не накрывай тряпицей мокрой. Пусть жара бьет.

— И чего? — Малуша взяла горшок. Он был тяжеленьким, гладким, приятным на ощупь. Руки сами легли на его бока.

— А того. Завтра в полдень приду. Если молоко в моей крынке скиснет...

Афанасий обернулся к толпе, в которой уже стоял и ухмыляющийся гончар Глузд.

— ...я тебе, мать, всю свою телегу отдам. Со всеми шкурами, зерном и горшками. Даром. И в придачу... — он набрал воздуха, чувствуя, как холодеет спина от собственной наглости, — ...спляшу голым на этом столе! Чтобы весь торг видел, какой я дурак!

Рёв восторга прокатился по площади. Такого шоу здесь не видели давно. Голый купец, пляшущий на столе, стоил дороже любых ярмарочных скоморохов.

Глузд завопил:

— Соглашайся, Малуша! Хочу видеть его задницу! Пусть попляшет!

Малуша посмотрела на Афанасия. На его бледное, но решительное лицо. Потом на горшок. Бесплатная посудина — это всегда хорошо. А целая телега товара... Она была женщиной азартной.

— Спорим! — гаркнула она так, что вороны с деревьев сорвались. — Слышали, люди добрые?! Завтра этот хвастун будет плясать без порток! Эй, Зорька, готовься! Будем проверять заморские чудеса!

Она бережно поставила крынку Цветы на прилавок, потеснив свой товар.

Пари было заключено. Афанасий, поклонившись в пояс, отошел к своей телеге. Его спина была прямой, но ноги дрожали. Пути назад не было. Завтра либо триумф, либо позор, от которого не отмыться до конца жизни. Он сделал всё, что велел "Колдун". Осталось положиться на физику, химию и немного удачи.

Долгая Жара

В этот день солнце решило проверить мир Меря на прочность. Оно висело в центре бледного, выцветшего от зноя неба, как раскаленный пятак. Ветер умер. Пыль на дороге не оседала, висела в воздухе, забивая ноздри.

Торговля к вечеру свернулась — все живое спряталось в тень под навесы, телеги, в речную воду. Даже собаки перестали лаять, лениво ловя мух на лету.

Афанасий не ушел в тенек. Он лежал под своей телегой, прижавшись спиной к дубовому колесу, и с суеверным ужасом смотрел в щель между бортами соседнего обоза на прилавок Малуши.

Там, на самом солнцепеке, стояли два горшка.

Один — черный, пузатый, местный. Глиняный уродец Глузда.

Второй — рыжий, глянцевый, творение Цветы.

Они жарились. Афанасию казалось, он видит, как дрожит воздух над ними. Это была не просто жара. Это был инкубатор. Идеальные условия для Lactobacillus. Для тех самых бактерий, о которых ему толковал Андрей, рисуя прутиком на песке кружочки и палочки.

— Двадцать пять... нет, все тридцать градусов... — шептал он, вытирая пот со лба рукавом. — Самая бродильная погода. Матушка Макошь, ну не дай пропасть! Пусть Андреева магия сработает. Ну что ему стоит, он же колдун?

Рядом, скрипя лаптями, прошаркал Глузд. Гончар выглядел довольным, словно кот, укравший сливки. Он присел на корточки у телеги Афанасия, жуя смолу.

— Что, трясешься, купец? — ехидно спросил он. — Зря трясешься. Судьба она такая. Молоко не вода, оно скиснет. Против природы не попрешь. Готовь задницу для пляски! Вся деревня придет посмотреть на твой срам! Я даже, так и быть, подыграю тебе на бубне!

Глузд заржал и пошел дальше, насвистывая. Для него исход был очевиден. Любой горшок, постоявший на такой жаре с парным молоком, к вечеру давал простоквашу. Это был закон бытия.

Но Афанасий знал секрет. Поры.

Глузд лепил свои горшки из тощей глины с песком. Стенки были толстыми и рыхлыми, как губка. В микроскопических трещинах годами жили бактерии. Мытье речной водой только бодрило их. Стоило теплому молоку коснуться такой стенки, как невидимая армия бросалась в атаку, превращая лактозу в кислоту. Стенка работала как закваска.

Горшок Цветы был монолитом. Каолин, кварцевая мука, температура 1100 градусов в горне. Стенка спеклась в стекло. Гладкая, как лед. Бактериям негде было спрятаться. А кипяток, которым Афанасий ошпарил его перед передачей, убил тех немногих, что могли быть на поверхности. Молоку внутри предстояло бороться только с тем, что попало в него из воздуха или от коровы. А это давало фору. Огромную фору.

Ночь принесла облегчение лишь телу — жара спала до терпимой духоты. Но разум Афанасия кипел. Ему снились кошмары.

Снилось, что он стоит голый на столе, а Андрей, вместо того чтобы помочь, кидает в него гнилые репы и кричит: «Плохой продавец! Маржу потерял!».

Снилось, что из горшка лезет тесто и душит его.

Он проснулся еще до рассвета. Рубаха липла к спине.

Над торжищем вставал туман.

— Ну всё, — выдохнул он. — Час суда близок.

Утро потекло медленно, как патока. Торговля шла вяло — все ждали Полудня. Люди перемигивались, тыкали в него пальцами. Мальчишки заранее занимали места у прилавка Малуши, как в цирке.

Афанасий сидел, вцепившись в борт телеги.

— Если прокиснет, — думал он, — прыгну в реку и уплыву к варягам. Или к волкам. Но плясать не буду. И в деревню не вернусь. Милада убьет.

Солнце достигло зенита.

Малуша вышла из своего шатра. Она потянулась, хрустнув суставами, и направилась к прилавку. В руке она держала черпак.

Вокруг неё моментально собралась толпа. Тишина повисла такая, что слышно было, как жужжит муха над кучей рыбьих потрохов.

Афанасий поднялся. Ноги были ватными. Он шел к месту казни, чувствуя на себе сотни насмешливых взглядов.

— Ну, купец, — пробасил Глузд, стоявший в первом ряду. — Молись своим богам. Хотя тут и боги не помогут. Жара свое дело знает.

Малуша подошла к горшкам. От обоих тянуло теплым, густым запахом молока.

Она взяла черпак.

Настал момент истины.